Страница 22 из 48
Долгую секунду ничего не менялось. Потом Лиза медленно, через силу, отвела клинок — но не убрала. И отступила на шаг, встав так, чтобы держать Киру в поле удара.
— Говори, — процедила она. — И моли, чтобы я поверила.
* * *
Кира сказала. Всё, что успела сказать мне, — про закладку в моём сознании, про пилота внутри контура, про топливо из миллиардов пустых, про костёр, который она носила, думая, что несёт факел. Лиза слушала молча, и с каждым словом лицо её менялось — ярость уступала место чему-то холоднее и тяжелее.
— Докажи, — сказала она, когда Кира смолкла. — Про закладку. Про то, что в нём сидит крючок Виктора. Ты просишь нас перекроить весь план ради твоего слова.
— Я не докажу словом, — Кира качнула головой. — Но он уже почувствовал. — Она посмотрела на меня. — Скажи ей, майор. Что было, когда я назвала это вслух.
Лиза перевела взгляд на меня. И я не стал врать.
— Что-то шевельнулось, — сказал я. — Внутри. Чужое. Рука сама разжалась — на миг. Тянулась сказать «да». Я загнал обратно. Но оно там есть, Лиза. Я это знаю теперь.
Она долго молчала, глядя на меня — на человека, которому доверила спину. Потом тихо, почти беззвучно, выругалась.
— Значит, у машины ты можешь стать его рукой, — проговорила она. — И наш «предохранитель дурака» — то, ради чего мы вообще идём, — обернётся против нас. Ты протянешь ладонь, чтобы убить Хрономаяк, а вместо этого запустишь его.
— Именно поэтому нужна она, — сказал я, кивнув на Киру. — Она пятнадцать лет готовила Виктору эту закладку. Если кто и знает, как её вырезать или хотя бы удержать в решающую минуту, — то она. Другого источника у нас нет.
* * *
— Вырезать целиком — не успеем, — сказала Кира, и теперь она говорила деловито, как инженер над чертежом. — Она вросла в корень слияния, её не выдернуть, не задев тебя самого. Но её можно заглушить. На минуты. Может, на одну-единственную. Ровно на ту, когда ты будешь стоять у контура с ключом в руке.
— Как? — спросила Лиза. По-прежнему настороже, но уже — слушая.
— Якорь, — Кира коснулась одного из своих клинков на столе. — Кто-то извне, привязанный к его хронополю, кто в нужный миг перекроет закладке сигнал собой. Своей волей. Своей жизнью, если понадобится. Виктор нажмёт крючок — а между ним и рукой майора встанет чужой хронопоток и примет удар на себя. — Она посмотрела на Лизу без вызова, впервые почти ровня к ровне. — Ты хронокинетик ранга B+, и ты пойдёшь с ним всё равно. Я — ранг A, и мне всё равно некуда больше идти. Один из нас встанет якорем. И, скорее всего, не выйдет из этой комнаты машины своими ногами.
Тишина легла тяжело.
— А второй вход, — я склонился над картой Никиты, и в голове разворачивался маршрут, который знал и Макс, и Никита. — Главные ворота и старое метро Виктор держит. Но есть третий путь — канализация под рекой. Никита нашёл лазейку год назад, счёл слишком опасной и не пошёл. Там водится то, что изменила Точка Перехода. Но это твари. Их можно жечь. Виктора — нельзя.
Стоило мне произнести «Виктора», как оно шевельнулось снова. Сильнее прежнего. Будто само имя было ключом поменьше к тому же замку. По правой руке прошла судорога — короткая, чужая, — и на долю секунды карта перед глазами поплыла, а вместо маршрута к машине в голове проступил маршрут внутрь неё, к самому контуру, — не «уничтожить», а «дойти и включить». Услужливо. Подробно. Как чужая подсказка, поданная так мягко, что её хочется принять за свою.
Я выпрямился и сжал кулак, пока судорога не отпустила. Кира следила за мной, и по её лицу я понял, что она видит это со стороны — видит, как оно во мне ворочается.
— Чаще, — тихо сказала она. — Я предупреждала. И это ещё за много километров от машины. У самого контура ты будешь слышать его как собственный голос.
— Крысобраки, — Лиза кивнула на карту, возвращая разговор в русло, и в голосе была мрачная деловитость. — Твари в тех коллекторах. С волка размером, охотятся стаей, снимают жертву за минуту. Огня боятся. Значит, нужен огнемёт — у остатков клана в схронах был довоенный, рабочий. И осторожность: в тех трубах стоит метан. Одна лишняя искра — и жечь никого не придётся, сам станешь факелом.
— Значит, идём через тварей, — Лиза наконец убрала клинок в ножны. Не доверие. Но перемирие. — А отвлечение возьмут на себя те, кого я соберу. Удар по восточным воротам. Виктор стянет силы туда — и даст тебе окно.
Она посмотрела на Киру долгим, тяжёлым взглядом.
— Я тебе не верю, — сказала она прямо. — И не поверю. Но Дмитрий учил: доверие — роскошь, а расчёт — необходимость. По расчёту ты нам нужна. Пока нужна — живи.
— Справедливо, — ровно ответила Кира.
* * *
Они склонились над картой — две женщины, которых развела и свела одна и та же война, — а я отступил на шаг, к стене. И взгляд зацепился за треснувшее зеркало.
В нём стоял я. Лицо Никиты. Седые пряди. Шрам через щёку. Зелёно-голубые глаза с тем самым свечением.
А потом — на одно мгновение, короче удара сердца, — свечение в отражённых глазах стало не голубым и не серебряным. Серым. Холодным. Чужим. Тем самым серым, что я запомнил над чёрной водой пятьдесят семь лет назад.
Из зеркала на меня смотрел не я. Из зеркала смотрел Виктор.
Я моргнул — и в стекле снова были мои собственные глаза. Усталые. Живые. Мои.
Но я уже понял, что зеркало не соврало. Оно просто показало раньше срока того, с кем мне придётся драться у самой машины. И этот кто-то жил не в центре Москвы, за двумя сотнями клинков и стеной ранга S.
Он жил во мне. И носил моё лицо.