Страница 18 из 48
— Есть я, — твёрдо сказала она, подняв голову. — И остатки клана. Погибли не все. Многие уйдут в подполье. Соберутся. Мы их найдём.
Я кивнул, но сомнение грызло изнутри.
Взгляд упал на стол. Среди карт лежал кристалл — тот, что дала Ева. «Никита оставил его перед исчезновением. Сказал — доказательство.»
Я взял его, сжал в ладони. Тепло отозвалось под пальцами — живое.
«Покажи. Покажи, что случилось с Никитой.»
Я потянулся к кристаллу не замедлением — чем-то иным. Резонансом. Знак на ладони вспыхнул. Не голубым — серебристо-белым. Новый цвет. Цвет двух сознаний в одном теле.
Кристалл ответил.
Видение ударило в висок разрядом тока.
* * *
Подземелье. Тёмное, холодное. Бетон в странных знаках — рунах защиты, которые я сам вырезал много лет назад.
В центре зала — машина.
Хрономаяк.
Я узнал его мгновенно. Массивная конструкция из металла и кристаллов: три кольца, вращающиеся в разных плоскостях, одно в другом. В сердцевине — сфера размером с человеческую голову, пульсирующая голубым.
«Вот оно. То, что мы построили — я, Дмитрий и Виктор. Машина, что ищет временные аномалии. И умеет больше. Гораздо больше.»
Перед машиной — фигура.
Никита Верхов. Молодой. Со связанными за спиной руками. Кровь стекает с разбитой губы. Глаза распахнуты от ужаса.
А позади — Кленовый. Но не тот, что час назад проломил кабинет Хроноса. Моложе на несколько дней. До моего пробуждения.
— Прости, Никита, — тихо сказал Кленовый, поднимая псионический клинок. Лезвие светилось красным. — Ты хороший боец. Достойный. Но протоколу «Воскрешение» нужен идеальный сосуд. Молодой. Сильный. С высоким потенциалом. Ты идеален.
Никита рванулся — путы держали.
— Зачем? — выдохнул он сквозь кровь. — Я тебе доверял. Я думал, мы союзники.
— Были, — кивнул Кленовый. — Пока ты не подобрался к Хрономаяку слишком близко. Ты слишком много узнал, Никита. И — что важнее — ты сын лучшего друга Дмитрия. Твоя смерть сломает его. Сделает уязвимым. Это стратегия, не жестокость.
Он поднял клинок выше.
— Твоё тело послужит великой цели. Макс Ковалёв вернётся — в тебе. Два сознания сольются. Двойной опыт, двойная сила. Идеальное оружие.
— Я не оружие, — прошипел Никита.
— Будешь.
Клинок опустился.
И вот что было хуже всего: я видел это не со стороны. Часть меня, что была Никитой, смотрела на убийство изнутри — своими последними глазами. Я чувствовал холод бетона под коленями, верёвку на запястьях, солёный вкус собственной крови. Я чувствовал, как красное лезвие входит в горло, и как мир опрокидывается, и как последней мыслью Никиты было не „больно" и не „страшно", а тупое, детское „за что". Я умер в этом видении по-настоящему. Второй раз за одну жизнь.
Крик Никиты оборвался на середине. Тело обмякло и осело на бетон. Кровь растеклась и коснулась основания Хрономаяка.
И машина ожила.
Сфера вспыхнула ослепительным голубым. Кольца завертелись, набирая ход. Руны на стенах загорелись. Воздух наполнился озоном и чем-то древнее — запахом рвущейся ткани реальности.
— Хорошо, — прошептал Кленовый. — Жертва принята. Сосуд готов. Осталось активировать связь.
Он достал тонкую пластину в светящихся знаках. Провёл пальцем, вводя команды. На поверхности проступило:
«ЦЕЛЕВОЙ ОБЪЕКТ: Максим Ковалёв. ДАТА СМЕРТИ: 15.05.2023. ТОЧКА ИЗВЛЕЧЕНИЯ: Москва-река, координаты 55,7558° с. ш., 37,6173° в. д. СТАТУС: сознание законсервировано в темпоральной петле. СОВМЕСТИМОСТЬ С СОСУДОМ: 87,3%. ГОТОВНОСТЬ К ПЕРЕНОСУ: 94%.»
— Начинаем, — произнёс Кленовый и вдавил ладонь в пластину.
Хрономаяк завопил. Не механически — живым, мучительным воем. Столб энергии хлестнул из сферы, пробил потолок, прошил землю, метро, реку, воду, само время.
Дотягиваясь до того майского дня две тысячи двадцать третьего, когда Макс Ковалёв захлёбывался в холодной воде.
— Добро пожаловать обратно, Макс, — прошептал Кленовый мёртвому телу Никиты. — Через пятьдесят семь лет ты проснёшься. И тогда начнётся настоящая игра.
Видение оборвалось.
* * *
Я рухнул на пол, хватая ртом воздух. Кристалл выпал, откатился в угол. Тело трясло — не от страха. От ярости.
«Он убил Никиту. Намеренно. Чтобы слепить сосуд. Чтобы вернуть меня. Использовал нас обоих как детали механизма.»
Обе части меня — Макс и Никита — впервые вскипели одним чувством. И в этом общем гневе граница между нами истончилась почти до нуля.
А потом она прорвалась.
Это было не как вспомнить — как утонуть в чужой памяти и вынырнуть, уже не зная, где чужая, а где своя. Разом, без очереди, на меня хлынули две жизни. Я держал табельный «Грач» на полигоне под Рязанью — и одновременно ловил ладонью первую в жизни пойманную секунду в тренировочном зале «Топчущих», и не мог сказать, чья рука это делала. Я хоронил напарника под Гудермесом — и хоронил мать, которую Макс Ковалёв никогда не знал, зато знал Никита. Детдомовская присказка Михалыча «раньше ляжешь — раньше выйду» звучала голосом, которого у Никиты не было, но который стал и его тоже. Два детства. Две первых любви. Две смерти — одна в холодной воде пятьдесят семь лет назад, вторая три дня назад у подножия машины. Всё это было моим. Всё это был я.
Я стоял на коленях посреди чужой квартиры и держался за пол, пока во мне срастались два человека — не мирно, а с болью, с которой срастается сложный перелом. И когда отпустило, я понял, что уже не смогу их разнять. Макс и Никита кончились. Остался кто-то, у кого было в два раза больше причин дойти до Хрономаяка.
— Макс! — Лиза упала рядом на колени, схватив за плечи. — Что ты видел?
Я поднял голову, встретил её взгляд.
— Как Виктор убил Никиту, — хрипло сказал я. — Три дня назад. У Хрономаяка. Перерезал горло и кровью запустил машину. Чтобы протянуть связь ко мне. Чтобы вытащить меня из прошлого.
Лиза побледнела.
— Значит… всё было спланировано. С самого начала.
— Да, — я медленно поднялся. Ярость отступала, уступая место холодной ясности. Оперативник взял верх. — Виктор создал меня. Как оружие. Но он ошибся.
— В чём?
Я посмотрел на кристалл в углу. На карты. На своё отражение в треснувшем зеркале — лицо Никиты с глазами Макса.
— Он думал, Никита просто исчезнет. Что я подавлю его сознание без остатка. Не вышло. Мы сливаемся. Становимся чем-то большим. Не Макс. Не Никита. Чем-то новым.
Я сжал кулак. Серебристо-белое свечение пульсировало под кожей.