Точка Концентрации: Воскрешённый

— Двойная память. Я знаю всё, что знал Макс о Хрономаяке — каждый узел, каждую защиту. И всё, что раскопал Никита за месяцы — каждый туннель под городом, каждый подход к Институту.

Лиза поднялась, понимая.

— Ты хочешь идти туда. К машине.

— Не хочу, — поправил я. — Должен. Виктор ждёт, что я приду. Готовит ловушки. Но одного он не знает.

— Чего?

Я повернулся к ней, и в моих глазах — глазах Макса и Никиты разом — горела решимость.

— Что я не просто ключ. Я знаю его слабое место. Мы сами заложили в машину уязвимость — на случай, если она попадёт в чужие руки. Способ уничтожить Хрономаяк изнутри. Навсегда.

— Мы называли это «предохранителем дурака», — я смотрел не на Лизу, а сквозь неё, вытягивая из двойной памяти чертёж, который держал в голове и Макс, и — с другой стороны — Никита, годами искавший к нему подход. — Резонансный контур в сердце сферы. Машина рассчитана на один-единственный ключ — на мою сигнатуру. В этом её сила. И в этом же — её горло. Если подать в контур не команду запуска, а саму мою энергию напрямую, без предохранителя, машина не сможет её ни принять, ни отвергнуть. Она захлебнётся собственным ключом. Как замок, в который вогнали ключ и провернули до хруста, — открыть его больше не откроют никогда.

«И тот, кто провернёт этот ключ, стоя внутри контура, вряд ли выйдет оттуда своими ногами», — добавил я про себя, но вслух не сказал. Лизе хватало причин для горя и без этой.

Лиза замерла.

— Уничтожить? Но тогда и Точка Концентрации станет недостижима. Мир не восстановить.

— Знаю, — кивнул я. — Но это лучше, чем позволить Виктору запустить вторую Точку Перехода. Управляемый хаос — всё равно хаос. Мир с кланами, куполами, семью процентами одарённых — это стабильность. Плохая, но предсказуемая. Новая катастрофа убьёт всех.

Я развернул на столе карту центрального сектора.

— Есть план. Рискованный. Скорее всего — самоубийственный. Но единственный. Три входа в подземелья Института. Главный — через центральные ворота, там не меньше двадцати бойцов. Второй — старой канализацией, она заминирована. Третий… — я коснулся точки на окраине центра. — Забытый советский бункер. Вход замурован, но Никита год назад нашёл лазейку. Узкую. Опасную. Незаметную. Виктор о ней не знает.

— Когда идём? — спросила Лиза.

Я глянул в окно. Солнце вставало над искорёженным горизонтом.

— Сегодня ночью. Дождёмся темноты и подготовимся. Один шанс. Ошибиться нельзя.

Лиза кивнула, разворачиваясь к выходу.

— Соберу остатки клана. Тех, кому можно верить. Устроим отвлекающий удар по восточным воротам — Виктор стянет силы туда. Откроем тебе окно.

Она остановилась у двери.

— Он ведь знал, — сказала она вдруг, не оборачиваясь, и голос был ровным той страшной ровностью, за которой прячут трещину. — Ещё когда отсылал нас. Знал, что не выйдет. И всё равно улыбнулся на прощание, чтобы мне было легче бежать. — Она помолчала. — Дмитрий подобрал меня девчонкой, когда не осталось никого. Учил ловить секунды. Говорил, что время — единственное, чего нельзя вернуть, поэтому его нельзя тратить на страх. — Пальцы её сжались на дверном косяке. — Я не отдам его смерть Виктору задаром. Ни секунды из тех трёх, что он мне купил.

Я не стал отвечать банальностями. В нашем деле соболезнования — как холостой патрон: громко и без толку. Я просто кивнул, и она поняла, что я понял.

— Макс. Никита. Кем бы ты сейчас ни был. Спасибо. Что не сдаёшься.

Я кивнул, не найдя слов. Дверь закрылась за ней.

* * *

Я остался один в тишине квартиры Никиты. Нашей квартиры. Места, где две души медленно становились одной.

Подошёл к зеркалу. Шрам через щёку. Тёмные волосы с сединой на висках. Зелёно-голубые глаза со странным свечением. Лицо Никиты. Взгляд Макса.

«Кто я? Макс, вернувшийся из прошлого? Никита, чья личность ещё жива? Или третий — тот, кого не было?»

Вопрос без ответа. Я коснулся стекла ладонью. Серебристо-белый отпечаток проступил на зеркале.

«Не важно, кто я. Важно, что я сделаю.»

Стук в дверь оборвал мысли.

Я замер. Лиза ушла минуту назад. Рано для возвращения.

«Кто? Охотники Виктора? Но хроноэкраны должны глушить место.»

Рука сама легла на рукоять ножа. Я бесшумно подошёл к двери, вжался в стену сбоку.

— Максим Ковалёв, — раздался голос с той стороны. Женский. Незнакомый. И всё же — отчего-то знакомый до озноба под кожей. — Открой. Нам нужно поговорить. О том, чего не знал даже Хронос. О настоящей причине твоего возвращения.

Я не шевельнулся.

«Настоящая причина? Не та, о которой говорил Хронос?»

— Кто ты? — спросил я, не открывая.

Короткая пауза. Потом — ответ:

— Я была рядом с Виктором с самого начала. Ближе, чем кто-либо в „Ножевых Ранах". И я пришла сказать то, что он спрятал от тебя — и от Дмитрия, и от собственного клана. Ты думаешь, ты нужен ему как ключ, который повернут и запрут в сейф? — Голос за дверью стал тише. — Ключи не воскрешают через полвека, майор. За тобой охотятся не из-за того, что ты открываешь. А из-за того, что ты можешь закрыть.

Мир качнулся.

Ева спрашивала о том же — за замком гонятся или за тем, что он держит? А теперь женщина из ближнего круга моего убийцы стояла за дверью и договаривала её вопрос до конца.

Я медленно открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати. Тёмные волосы, собранные в хвост. Серые глаза — холодные, внимательные, оценивающие меня так же профессионально, как я оценивал её. На шее — татуировка.

Кленовый лист.

Тот же, что у Виктора Лещинского.

— Меня зовут Кира, — сказала она, переступая порог, и её взгляд скользнул по ножу в моей руке без тени страха. — И прежде чем ты решишь, друг я или ловушка, ответь себе на один вопрос. Виктор потратил на тебя пятьдесят семь лет. Такую цену не платят за отмычку. — Она чуть склонила голову набок. — Так что же он на самом деле похоронил в тебе там, в две тысячи двадцать третьем, вместе с твоим сознанием?