Страница 10 из 48
Глава 4: Разведка
Мы вырвались к реке, когда за спиной уже трещал подлесок.
Метка на экране краденого детектора не отставала — крупная, одиночная, ровная, как прицельная марка. Она резала пустошь напрямик, срезая наши петли, и расстояние таяло с каждым десятком шагов. Тот, кто шёл за нами, не бежал в привычном смысле. Он скользил — быстрее, чем позволяет человеческое тело.
— Туда, — выдохнула Лиза, ныряя под бетонный козырёк у самой кромки воды. — Вход в старый метротоннель. Внутри хрономаркеры глохнут — естественная аномалия, мёртвая зона. Ни один детектор нас там не возьмёт.
Мы скатились в темноту по осыпи битого кафеля. Тоннель дохнул в лицо холодом склепа и запахом стоячей воды. И детектор в моём кулаке умер — экран мигнул и погас, метка «Охотника» растворилась. Здесь время лежало неподвижным болотом, и всё, что питалось им, слепло.
Я обернулся к провалу входа. На фоне серого неба, в сотне шагов, застыла фигура. Высокая, неестественно вытянутая. Свет из-за туч на миг тронул её лицо — и в глазах вспыхнули две зелёные точки, как у зверя на ночной дороге. Она стояла у самой границы мёртвой зоны и не двигалась дальше. Не могла. Её чутьё обрывалось там же, где обрывалось время.
Мгновение мы смотрели друг на друга через эту невидимую черту. Потом «Охотник» медленно склонил голову набок — не угрожающе, а с любопытством. Так смотрят на добычу, которую отложили на потом. И растворился в сумерках.
— Кто это был? — тихо спросил я, не опуская ножа.
— Тот, кого посылают, когда обычного патруля мало, — Лиза перевела дыхание, и я услышал, как в её голосе борются усталость и страх. — У Кленового есть свои ищейки. Одна из них теперь знает твой след. Плохо. Но пока — живы. Идём вглубь, там есть где отсидеться.
Мы ушли под реку, в глухую темноту, где не работало ничего, что связано со временем. И там, в мёртвой зоне, я наконец позволил себе рухнуть.
* * *
К исходу следующего дня тело отказывалось подчиняться.
Каждая мышца горела, как после марш-броска в полной выкладке. Виски раскалывались от пульсирующей боли. Часы, проведённые с хронокинезом, оказались не тренировкой концентрации — перестройкой самого восприятия реальности.
«Ты не просто замедляешь время. Ты ломаешь себя и собираешь заново. Каждый раз.»
Профессиональная привычка оценивать состояние организма подсказывала: температура повышена — под тридцать семь и два. Пульс девяносто восемь. Обезвоживание. Перенапряжение нервной сети. Если держать такой темп, тело отключится само — защитная реакция.
— Это пройдёт, — Лиза опустилась рядом на холодный бетон и протянула флягу. На радужке её глаз медленно вращались стилизованные песочные часы — хрономаркер клана. Знак избранных. Или проклятых, смотря откуда глядеть. — Никита вначале тоже мучился. Тело сопротивляется, отторгает новую реальность. Но ты... ты берёшь это слишком быстро. Такого прогресса я не видела. И это меня пугает.
Я жадно выпил. Холодная вода обожгла горло и растеклась по груди ледяными ручейками.
А потом я увидел мир иначе.
Голубоватое свечение окутывало каждый предмет. Тонкие пульсирующие нити тянулись от камня к камню, связывая всё в единую сеть, — время оставляло след на материи, видимый лишь тому, кто научился смотреть.
— Хрононимб, — Лиза проследила мой взгляд. — Зрение временных потоков. Большинству нужны месяцы, чтобы его развить. Многие не достигают вовсе. У тебя ушли часы.
Знак на моей ладони пульсировал в такт голубым нитям. Я сжал кулак, глуша поднявшуюся тревогу.
«Слишком много совпадений. Слишком быстрый рост. Слишком точно подобранное тело. Кто-то выстроил это с ювелирной точностью. Вопрос — как далеко тянется план.»
— Лиза, — я заставил себя посмотреть ей в глаза, не обращая внимания на боль. — Что, если Никита не умер во мне?
Она отвела взгляд. Быстро, рефлекторно. Пальцы правой руки на миг сбились с их обычного ровного ритма и замерли. Так отводит глаза человек, который знает больше, чем говорит.
«Попал.»
— Идём, — тихо сказала она, поднимаясь. — Нужно попасть в город до темноты. После заката патрули усиливаются втрое. Лишнее внимание нам ни к чему.
* * *
Купол возвышался над пустошами гигантским колоколом из мутного стекла, запечатавшим Москву от остального мира. Трещины бежали по нему глубокими рубцами, будто шрамы на коже умирающего великана. Некоторые светились изнутри тем же голубым — живые раны в мёртвой структуре.
Мы шли к южной границе, где начиналась территория клана «Ледяных осколков». Я помнил слова Лизы о них: превращают кровь в лёд одним касанием. Кристаллы прорастают изнутри, разрывая сосуды и органы. Смерть за секунды.
«Приятные соседи. В спецназе нас учили бояться пуль и взрывчатки. Теперь надо опасаться прикосновения.»
— Патрулируют каждые сорок минут по часовой, — прошептала Лиза, когда мы залегли за остовом сгоревшего автобуса. Ржавый металл скрипнул под моим весом. — Двое, ранги C и D. Стандартная пара. Их криосенсоры берут тепло в радиусе пятидесяти метров. Но в такой холод точность падает на треть. Это наше окно.
Конкретные цифры. Мне это нравилось. Работать с Лизой было легко — она мыслила как боец, а не как мистик со сверхспособностями.
Браслет на моём запястье — массивный хронометр Никиты, испещрённый непонятными символами, — вдруг завибрировал. Тихо, настойчиво. На дисплее вспыхнули красные знаки:
«ЧУЖОЕ ПРИСУТСТВИЕ. ДИСТАНЦИЯ 47 М. КРИОКИНЕТИКИ. КОЛ-ВО: 3»
— Патруль, — выдохнула Лиза, вжимаясь в обломки. — Трое. Нестандартная группа. Прячься. Живо.
Я нырнул за разбитую стену, машинально проверяя сектор. Укрытие сносное. Обзор ограничен. Шанс обнаружения при неподвижности — процентов двадцать.
«Но хронометр их засёк. Значит, и их детекторы могли зацепить нас.»
И тут я совершил ошибку новичка. Не додумав, активировал способность — просто чтобы разглядеть врага получше. Мир загустел, провалился в замедление. Звук растянулся в низкий гул, воздух стал плотным, как вода на глубине.
Патрульные плыли сквозь этот сироп. Я видел детали, недоступные в обычном времени: кристаллы льда, растущие из плеч эполетами; морозное дыхание, застывшее облачками инея; татуировки на открытой коже, пульсирующие холодным синим.
«Ранг C — старшая, женщина. Движения экономные. Двое ранга D — молодые. Один дёргается, второй самоуверен. Классическая тройка.»