Страница 24 из 34
— Рия! — закричала она. — Тут всё неправильно! Верх внизу! Низ наверху! Я лечу в обратную сторону! Это ловушка! Это диверсия! Это нарушение законов физики!
Выбежала в сад. Буся висела в футе над землёй, перевёрнутая, и сердито жужжала крыльями. Рядом с ней в воздухе плавали яблоки, сорванные с дерева невидимой силой. Они не падали, кружась, как планеты вокруг невидимого солнца. Одно яблоко подплыло к Бусе и стукнуло её по шлему.
— Это гравитационный колодец, — сказала шокированно. — Локальное искажение. Не заходи глубже, выбирайся по краю.
Буся выбралась, ругаясь шёпотом и делая пометки в блокноте. Яблоки ещё немного покружились и попадали на землю. Колодец закрылся сам собой, оставив после себя только примятую траву и озадаченную фею.
Второй колодец открылся через час в коридоре второго этажа. Ворчун как раз проходил мимо с ведром краски, собирался красить оконные рамы. Он шагнул в невидимую зону и вдруг взмыл к потолку. Ведро перевернулось, краска вылилась в воздух и застыла там, образуя причудливые узоры, как будто кто-то рисовал невидимой кистью.
— Я ТАК И ЗНАЛ! — орал Ворчун, болтаясь под потолком и пытаясь ухватиться за люстру. — ВСЁ ПЛОХО! ПОТОЛОК, ЭТО ТЕПЕРЬ ПОЛ! КРАСКА ЛЕТАЕТ! ЖИЗНЬ, ОДНО БЕЗУМИЕ! Я ВСЕГДА ЭТО ЗНАЛ!
Начертила руну Тяжести, чтобы спустить его. Руна сработала, но я немного перестаралась с мощностью. Ворчун рухнул вниз и приземлился прямо в ведро с остатками краски. Раздался хлюпающий звук. Ворчун стал синим целиком. От лысины до сапог. Он сидел в ведре, синий и мрачный, и молчал.
— Я синий, — сказал он наконец. — Это даже хуже, чем рифмы.
Блестяшка прибежал с тряпкой и вёдрами воды. Он тёр Ворчуна три часа. Краска не смывалась. Ворчун отбивался и ворчал. Кнопка пекла успокоительный пирог. Пирог орал: «ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО!», но как-то неуверенно, словно сам не верил в то, что говорил.
К вечеру аномалии усилились. По коридорам гулял сквозняк, хотя все окна были закрыты, а щели законопачены. Тени на стенах двигались сами по себе, не связанные с предметами, которые их отбрасывали. Одна тень отделилась от стены и прошла через холл, как прохожий, опаздывающий на встречу. Арчибальд попытался предложить ей чай, но тень прошла сквозь него и растаяла в углу.
— Это не призрак, — сказал Арчибальд задумчиво, глядя на то место, где только что была тень. — У призраков есть душа. Хотя бы остаток, у этого ничего, пустота.
Из пустоты доносился шёпот. Как будто кто-то говорил очень давно, и звук только сейчас добрался до нас сквозь толщу времени. Шёпот звучал в стенах, в полу, в потолке. От него звенело в ушах.
Буся составила подробную карту аномалий, с координатами и временем. Красные точки вспыхивали по всему городу. Одна на площади, у фонтана. Другая у старой мельницы. Третья на кладбище. Но самая яркая зона, от которой расходились концентрические круги, была под отелем. Прямо под нами.
Спустилась в подвал. Прошла мимо василиска. Себастьян лежал, свернувшись в клубок, и смотрел на меня печальными глазами, в которых читалась тревога. Плющ нервно дёргал хвостом и не предлагал превращать меня в камень, что само по себе было дурным знаком. Хранительница молчала, но её молчание было тяжёлым, давящим, полным смысла.
— Ты чувствуешь? — спросил Себастьян тихо.
— Да.
— Оно просыпается. Мы его хранили двести лет. Твой дед закрыл его и сказал нам: «Сторожите. Если что стучите». Мы стучали, ты слышала, но теперь оно сильнее. Мы не можем его удержать.
Я прошла в дальний угол подвала, туда, куда никогда не заходила. Там, в каменной кладке, зияла широкая, тёмная, уходящая глубоко в землю трещина. Из неё тянуло мертвым холодом. Такой бывает только в склепах, где никто не лежит уже много лет. Где сама смерть забыла о своих владениях.
На стене вокруг трещины виднелись четыре руны, начертанные рукой деда. Сложные, переплетённые, как корни старого дерева. Три из них горели ровным золотистым светом. Четвёртая мигала, как умирающая свеча на ветру. Её свет был слабым, прерывистым.
Прикоснулась к ней. Руна дрогнула под пальцами. Холод усилился. Шёпот стал громче, он звучал теперь отчётливее, и в нём можно было разобрать слова. Они были не на нашем языке, а на древнем. На том, на котором говорили до появления людей.
Отдёрнула руку. Руна продолжала мигать, но чуть ровнее.
Поднялась наверх, чувствуя тревогу
— Разлом, — сказала им. — Под отелем. Дед закрыл его четырьмя рунами. Три целы. Четвёртая умирает. Если она погаснет…
— Всё откроется, — закончила Буся. — Я читала дневники твоего деда. Два года назад, когда только поселилась в саду. Он писал: «Если треснет четвёртая, то держитесь. И вызывайте Рию». Ты здесь, значит, всё по плану.
— По плану? — переспросила ее. — Ты знала?
— Подозревала. Твой дед не просто так оставил тебе отель. Он знал, что разлом проснётся. И знал, что ты справишься. Я в тебя верю.