Страница 23 из 34
Глава 10
Ворчун читает стихи, а под отелем просыпается нечто
Шестая каверза началась с мальчишки-посыльного. Он появился у ворот во второй половине дня. Такой взъерошенный, запыхавшийся, с бутылкой сока в руках.
Бутылка выглядела дорогой, с сургучной печатью и ленточкой.
Мальчишка переминался с ноги на ногу и явно хотел поскорее убежать, но профессиональная гордость не позволяла ему бросить доставку на полпути.
— Подарок, — выпалил он, сунул бутылку Арчибальду и исчез прежде, чем я успела задать хоть один вопрос. Только пятки засверкали.
— От кого? — спросила, разглядывая бутылку. Этикетка была дорогой, с тиснением, но без подписи. Только надпись каллиграфическим почерком: «Лучшему отелю от тайного поклонника». И маленькая звёздочка в углу.
— От мэра, — сказала Буся, появляясь из ниоткуда. Она, как всегда, материализовалась бесшумно, с блокнотом в одной руке и топориком в другой. — Мальчишка — сын его секретаря. Я проверила по картотеке. Сок пить нельзя. Наверняка отрава, или зелье, или отрава под видом зелья.
— Я и не собиралась.
Отдала бутылку Кнопке. Просто чтобы стояла на кухне. Подарочный сок не повод для паники. Может, пригодится для готовки или выльем в раковину, а может, используем как доказательство в будущем суде над мэром.
Я не знала, что Кнопка как раз собиралась печь пирог со сладкой пропиткой и, что в рецепте, который она нашла в старой поваренной книге деда, требовался именно яблочный сок. И что она решила, что «Подарочное самое вкусное. Красивая бутылка и звёздочка симпатичная».
Пирог вышел из печи румяный, пышный, с золотистой корочкой. Он пах так, что даже Арчибальд, который не мог есть, задержался на кухне и смотрел на него с призрачной тоской. Пирог не орал, как обычно, не предсказывал погоду и не выпрыгивал в окно. Он тихо мурлыкал что-то романтическое. Это должно было меня насторожить, но я была занята, проверяла счета, составляла список необходимого ремонта и думала о разломе.
Пирог поставили на стол для персонала и первый кусок взял Ворчун. Просто потому, что проходил мимо и проголодался.
Он съел его молча. Сидя в углу, с кружкой чая. Потом отложил инструменты, поднялся медленно, торжественно, как человек, который только что увидел истину. И сказал:
— Друзья мои. Я хочу поделиться чувствами.
Блестяшка уронил тряпку. Кнопка замерла с ложкой в руке. Шептун, стоявший у камина, медленно повернулся, его свеча дрогнула. Ворчун никогда не называл их друзьями. Ворчун вообще редко использовал слова длиннее трёх слогов, в тут — «поделиться чувствами». Это было страшнее, чем гравитационный колодец.
Ворчун прижал руку к сердцу и начал:
— Люстра висит, пыль не блестит, сердце Ворчуна разбито. О, почему мир так жесток? Почему полы скрипят, а ручки не блестят? Я смотрю на Блестяшку и вижу красоту. Я смотрю на Кнопку и вижу пирог. Я смотрю на Шептуна и он молчит. Но в этом молчании — вечность.
Повисла пауза. Блестяшка открыл рот и не закрыл. Кнопка всхлипнула и выронила ложку. Шептун ничего не сказал, но его свеча снова дрогнула, и на этот раз сильнее.
— ОН НЕ ВОРЧИТ! — закричал Блестяшка в ужасе. — ЭТО ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННО! ОН ЧИТАЕТ СТИХИ! СТИХИ УЖАСНЫ! РИФМА «БЛЕСТИТ» И «РАЗБИТО» — ЭТО НЕ РИФМА!
— Ты просто не понимаешь высокой поэзии! — возразил Ворчун и продолжил, повышая голос: — О, мой молоток! Ты был мне верным другом! Я бил тобой по гвоздям! А теперь я хочу бить по струнам души! О, моя отвёртка! Ты крутилась в моих руках! А теперь крутится в моём сердце!
Он схватил молоток и прижал его к груди, как младенца. Кнопка расплакалась в голос:
— Это я! Я добавила вэсок в пирог! Я не хотела! Я думала, оно для готовки! Там была звёздочка! Звёздочка, это красиво!
— Какой сок? — спросила, входя на кухню, сразу чувствуя неладное.
— Подарочное! От мэра! Из красивой бутылки!
Я посмотрела на Ворчуна. Он стоял посреди кухни, прижимал к груди молоток, читал стихи про люстру и собирался перейти к оде в честь швабры.
Взглянула на пустую бутылку из-под сока. Она стояла на столе, а на донышке ещё плескалось немного рубиновой жидкости, рядом лежали остатки пирога. Всё встало на свои места, как детали мозаики.
— Любовное зелье, — сказала тихо. — Мэр прислал сок с любовным зельем, чтобы я выпила и влюбилась в него, надо полагать. Но выпил Ворчун, точнее, съел.
— Я не выпил! — возразил Ворчун, не прекращая прижимать молоток. — Я съел! И теперь я люблю всех! Даже мэра! Нет! Мэра я не люблю! Мэра я ненавижу! Но остальных обожаю! Особенно Блестяшку! У него такая блестящая лысина! И тряпка! Я хочу написать поэму о тряпке!
Блестяшка попятился:
— Не пиши! Не смей! Я не хочу быть героем поэмы!
— Тряпка! О, тряпка! — начал Ворчун, но я перебила:
— Сколько он уже в таком состоянии?
— Минут двадцать, — всхлипнула Кнопка. — Я хотела позвать вас, но он читал стихи, и было стыдно прерывать. Это как смотреть на пожар и не мочь отвести взгляд.
Вздохнула. Любовные зелья имеют ограниченный срок действия. Обычно, от часа до трёх, в зависимости от концентрации. Судя по тому, что Ворчун не пытался целовать дверные ручки, а только читал стихи, концентрация была средней. Значит, ждать осталось недолго. Села на стул и приготовилась наблюдать.
Действие зелья спало через час. Ворчун замолчал на полуслове. Отпустил молоток. Огляделся. Посмотрел на свои руки, на Блестяшку, который всё ещё держал тряпку наготове, на Кнопку, которая всё ещё всхлипывала, на Шептуна, который всё ещё молчал, а потом заорал так, что с потолка посыпалась штукатурка.
— Я РИФМОВАЛ! НЕНАВИЖУ РИФМЫ! НЕНАВИЖУ МЭРА! НЕНАВИЖУ ЛЮСТРУ! ТО ЕСТЬ ЛЮСТРУ Я ЛЮБЛЮ, НО НЕ ТАК! ГДЕ МОЙ МОЛОТОК⁈ ПОЧЕМУ ОН В МОИХ РУКАХ⁈ ПОЧЕМУ Я ПОМНЮ СЛОВО «ВЕЧНОСТЬ»⁈
Весь отель выдохнул с облегчением. Ворчун снова стал Ворчуном. Он схватил молоток, которым только что любовался, и с удвоенной силой принялся чинить перила. Блестяшка на всякий случай держался от него подальше. Кнопка выбросила остатки пирога и поклялась больше никогда не использовать подозрительный сок, а я записала стихи Ворчуна в блокнот на случай, если мэр когда-нибудь захочет их послушать. И на случай шантажа. В основном для шантажа.
А потом началось странное. Первый гравитационный колодец открылся в саду, прямо над клумбой с орхидеями. Буся, летевшая на разведку, вдруг замерла в воздухе и зависла вверх ногами, размахивая топориком и пытаясь перевернуться.