Страница 8 из 97
Парень кивнул и исчез в темноте, а Алина поднялась в комнату, достала нож и долго сидела, глядя на его куцее полукруглое лезвие. Нож — это возможность побега, но в этих краях не видно ни одной метки. Значит и бежать некуда. И об Изнанке она здесь пока не слышала.
Завтра — последний день перед отъездом. Послезавтра — Заболоцк.
* * *
Выехали затемно.
Две подводы, гружёные ящиками с различным скарбом тронулись от больничных ворот, когда первые петухи только начали перекликаться за околицей. Алина сидела на передней повозке рядом с Вересовым, который с утра был особенно мрачен и разговорчивостью не страдал. Вторую подводу вёл молодой парень по имени Кеша — молчаливый, но, судя по тому, как лихо он правил лошадьми, опытный возчик.
За ними увязался было Егор — прибежал проводить, сунул Алине узелок с пирожками («матушка пекла, берите, в дороге сгодятся») и долго стоял на крыльце, глядя вслед, пока подводы не скрылись за поворотом. Алина помахала ему на прощание и поймала на себе насмешливый взгляд Вересова.
— Поклонники — это, конечно, хорошо, — буркнул он. — Только вы, барышня, с ними поосторожнее. У нас тут парни простые, сразу всё всерьёз принимают.
— Я ничего не обещаю, — пожала плечами Алина.
— А обещать и не надо. Тут и без обещаний понять могут не так. Сами разбирайтесь, вы взрослая.
На этом разговор иссяк.
Дорога до Заболоцка оказалась долгой и однообразной ровно до того момента, пока не начались перемены в пейзаже.
Первый день они ехали по тракту — широкому, укатанному, с почтовыми станциями через каждые двадцать вёрст. Лес по обеим сторонам стоял обычный, смешанный, с преобладанием сосны и ели. Кое-где попадались деревеньки — серые избы, покосившиеся огороды, унылые бабы в платках. Алина дремала, убаюканная мерным покачиванием, и думала о своём.
На второй день лес изменился.
Сначала Алина не поняла, что именно не так. Просто вдруг заметила, что деревья стали выше, толще, и растут они как-то… плотнее, что ли? Ветви переплетались над дорогой, почти не пропуская солнца. Воздух сделался сырым, тяжёлым, пахло прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отчего немного кружилась голова.
— Ближе к болотам, — коротко пояснил Вересов, заметив, что она принюхивается. — Это цветы такие болотные. Дурман-трава. К вечеру сильнее пахнет. Вы не дышите глубоко, если что.
К вечеру второго дня они добрались до постоялого двора — одинокого, срубленного из мощных брёвен дома, окружённого частоколом. Хозяин, угрюмый мужик с лицом, изъеденным оспой, долго рассматривал их документы, прежде чем впустить за ограду.
— Дальше не езжайте ночью, — коротко бросил он. — Лес не любит, когда по ночам шумят. Утром поедете, на свежую голову.
— Это он про что? — спросила Алина у Вересова, когда они устроились в общей комнате на топчанах.
Вересов помялся, но ответил:
— Тут рядом лес не простой. Эрены водятся.
Алина удивлённо подняла брови.
— Кто?
— Эрены. Лесные люди. Только не люди вовсе, а… ну, духи, что ли. Или не духи. Я и сам толком не знаю. Местные их боятся, а некоторые, наоборот, почитают.
— Я никогда о них не слышала.
— В столице о многом не слышат, — усмехнулся Вересов и замолчал, давая понять, что разговор окончен.
Но Алина не успокоилась. Наутро, когда они снова тронулись в путь, она пристала к Кеше, молодому возчику. Тот оказался разговорчивее.
— Эрены? — переспросил он, почесав за ухом. — Ну, как бы вам объяснить, барышня… Представьте себе вечер. Вы сидите у костра, дрова потрескивают, искры улетают в чёрное небо, а напротив вас — он. И вы не сразу понимаете, что это не коряга, не причудливо изогнутый ствол, а кто-то, кто смотрит на вас.
Алина поёжилась, хотя день был тёплый.
— Страшно?
— Не то чтобы страшно, — Кеша задумался. — Они с виду грубоватые. Словно Леший на досуге взял необструганные ветки, комель вместо туловища, сучья вместо рук и ног, насадил на шею-палку что-то отдалённо напоминающее голову, вырезал глаза-щели, прочертил рот, воткнул две щепки вместо ушей — и оживил. Но это только с виду.
— А на самом деле?
— А на самом деле они… красивые, если привыкнуть. И руки у них — чудо. Эти пальцы-веточки гибкие, как молодая лоза, но сильные, как корни старого дуба. Они не знают усталости. Эрен может сутками висеть на скале, вцепившись в микроскопические выступы, может сплести корзину такой плотности, что она будет держать воду, а может аккуратно снять улитку с листа, не повредив ни ей, ни листу.
— Откуда ты так много знаешь? — удивилась Алина.
— Бабка рассказывала. Она из этих мест родом. Говорила, что эрены — не злые. Они просто… другие. Живут долго. У них нет царей или начальников. Самый старый эрен, у которого кора мхом обросла, вроде как память леса. К нему приходят спросить совета, но он не приказывает. Каждый сам решает.
— А воюют они?
— Воюют, — Кеша понизил голос. — Но не так, как мы. Если лесу грозит беда — лесорубы пришли с топорами или пожар, — они не выходят строем. Они становятся лесом. Тропы меняются, уводят врага в болото. Сучья наклоняются, хлещут по лицам. Корни вырастают за ночь, опутывая ноги спящих. Враг просыпается и понимает, что сам лес ополчился против него.
Алина вспомнила слова хозяина постоялого двора: «Лес не любит, когда по ночам шумят».
— А где они живут? У них есть дома?
— Дом эрена — весь лес, — пожал плечами Кеша. — Но есть у них места, где они собираются. В самых непролазных чащах, где несколько вековых деревьев сходятся. Там они сплетают ветви в подобие шалашей, беседок, сидят, разговаривают. Неспешно так, по-своему. Зачем спешить, если ты живёшь пятьсот лет, а то и тысячу?
— Тысячу? — не поверила Алина.
— Бывает и больше. Они смерти не боятся, барышня. Совсем. Для них смерть — это просто смена ипостаси. Засох, упал, сгнил — дал жизнь мху, грибам, молодым деревцам. Ты продолжаешь жить в каждом листе, в каждой травинке вокруг. Это не философия, это их природа.
Он помолчал, потом добавил:
— Мне бабка рассказывала: кто-то спросил у одного старого эрена, в чём смысл жизни. Тот долго молчал, скрипел на ветру, а потом сказал: «Смысл? Вот сейчас я стою здесь. Вижу, как солнце встаёт, как капелька ползёт по моей руке, слышу, как дятел где-то там долбит. В этом и есть смысл — быть частью всего этого». И замолчал на полгода. Не до разговоров ему было. Жил.
Алина замолчала, переваривая услышанное.