Страница 12 из 97
— Спасибо, — сказала она тихо, искренне, её голос дрогнул. — Я… мне очень важно было это услышать.
— Ты только не вздумай туда соваться, — предупредила тётка Глафира, её взгляд стал пронзительным, почти умоляющим. — Ты девка приезжая, видная, сразу внимание привлечёшь. А Филимон, он хоть и свой вроде, вырос тут, но теперь он другая стать. С теми, кто лишнее спрашивает, кто носом землю роет, разговаривать долго не будет. Понимает он быстро, решает ещё быстрее.
— Я поняла, — кивнула Алина, её голос был твёрд, хотя внутри всё дрожало. — Обещаю быть осторожной.
Женщины ничего не ответили, они вдруг притихли. Алина подняла глаза. В дверях стоял Кочерыга и смотрел прямо на неё. Взгляд у него был тяжёлый, предупреждающий, в нём читалась угроза, скрытая за внешней невозмутимостью. Он стоял, широко расставив ноги, руки скрещены на груди, тень от козырька кепки падала на лицо, делая его ещё более зловещим.
— А ну, бабы, брысь по углам! — негромко, но властно сказал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Разболтались тут, языками метете. Человеку с дороги отдохнуть надо, а они сказки рассказывают, голову морочат.
Женщины мгновенно поднялись, будто только и ждали команды. Движения их были отточенными, привычными, видно, не в первый раз их так обрывали. Тётка Глафира на прощание глянула на Алину, в её взгляде было что-то тёплое, почти материнское, тревога и забота: «Ты это… осторожней там. Не лезь на рожон».
Дарёнка улыбнулась, быстро, ободряюще и юркнула в дверь, словно проворная мышка. Меланья прошла мимо, чуть задержалась и шепнула едва слышно, так, что только Алина могла услышать:
— Не всё врут, что болтают. Но и правды во всём искать не надо.
И исчезла, растворилась в полумраке коридора.
Кочерыга подошёл к столу, собрал пустые миски с грохотом, подчёркивая своё недовольство, и, не глядя на Алину, буркнул:
— Ты, барышня, не слушай бабьих сплетен. У нас тут любят языками чесать, особенно когда столичные приезжают. Им же надо чего-то рассказать, себя показать, важность свою доказать. А на самом деле ничего такого нет. Лес как лес, болото как болото. Живут люди и живут, беды не ищут.
Он помолчал, потом добавил жёстко, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди:
— Верить этому нельзя. Поняла? В этих краях много баек ходит, особенно для приезжих.
— Поняла, — спокойно ответила Алина, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Её взгляд остался твёрдым, хотя внутри всё сжалось. Она не стала спорить — сейчас это было бы глупо.
Кочерыга хмыкнул, будто проверяя, точно ли поняла, и ушёл за стойку.
Алина допила остывший чай и поднялась к себе. Ступеньки скрипели под ногами, будто предупреждали: «Будь осторожна».
В комнате было холодно, промозгло, воздух казался густым и вязким. Она закуталась в плащ, села на кровать и долго смотрела в темноту за окном. За стеклом клубился туман, цепляясь за ветви деревьев. Где‑то там, за болотами, в лесу, жили те, о ком ей только что рассказали. Пришлые эрены, изменённые Изнанкой. С куполами, с алхимией, с ритуалами молчания. И управляющий Филька, который из простых охотников выбился в люди, построил дом с резными наличниками и теперь раздавал приказы.
Кочерыга сказал, что верить нельзя. Но слишком уж согласно говорили три женщины, слишком похожи были детали. Каждая из них дополняла рассказ другой, не сбиваясь, не путаясь в мелочах. Но и подтвердить их рассказы никто не мог. Те, кто знает правду, молчат, а остальные только слухи разносят.
— Интересно, Влад знает об этом? — прошептала она в пустоту, и голос её прозвучал непривычно глухо. — Губернатор должен знать. Он ведь отвечает за край, за безопасность людей…
Но ответа не было. Только ветер выл в трубе, протяжно и тоскливо, да где‑то далеко, на болоте, кричала ночная птица — резко, тревожно, будто предупреждая об опасности.
Алина достала нож. Кристалл в рукояти мягко светился, пульсируя ровным голубоватым светом, успокаивая, напоминая: «Ты не одна. У тебя есть сила». Если что, у неё есть запасной выход с Изнанки.
— Завтра надо найти подходящее место и поставить метку, — решила Алина, — Вдруг с Изнанки драпать придётся.
Она легла, укрылась с головой, пытаясь согреться, но холод пробирался под плащ, сковывал мышцы, не давал расслабиться. Алина долго не могла уснуть, ворочаясь и прокручивая в голове разговор. Три женщины, три голоса, три судьбы — и все они говорили об одном. Тётка Глафира с её мудростью и предостережениями, Дарёнка с её житейской смекалкой и Меланья с её мрачной проницательностью. Их слова сплетались в единую картину, пугающую и завораживающую одновременно.
И даже предупреждение Кочерыги только подтверждало: тема опасная, но реальная. Слишком много совпадений, слишком много намёков. Кто‑то явно не хочет, чтобы правда вышла наружу. А значит, она стоит того, чтобы её искать.
Алина закрыла глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояли образы: купола, мерцающие в тумане, фигуры в плащах, скользящие между деревьями, и глаза — чужие, изучающие, оценивающие. Она глубоко вздохнула, заставила себя расслабиться и наконец провалилась в сон, но даже там её преследовали шёпоты и тени, шепчущие о тайнах, которые лучше не знать.