Страница 11 из 97
— А в прямом, — Меланья понизила голос до шёпота, её рука непроизвольно коснулась горла. — Они с каждым, кто к ним идёт, ритуал проводят. Не страшный, не кровавый, ничего такого. Травами какими-то поят, настойками горькими. И после этого человек просто не может про них рассказать. Откроет рот — и… — она закашлялась, схватившись за горло, изображая мучение. — Вот так. Горло перехватывает, будто невидимая рука сдавливает. Или голова раскалывается, боль такая, что мысли в кучу сбиваются, не даёт рассказать обо всём. Попробуй пошептаться, если при одной мысли о разговоре у тебя челюсть сводит, язык немеет.
— Так они… заколдованные? — спросила Алина, и в её голосе звучало искреннее недоумение.
— Не заколдованные, говорят… привитые, что ли, — задумчиво сказала тётка Глафира, потирая подбородок. — Болезнь им такую делают, чтобы молчали. Не смертельную, а противную. Чтоб язык не поворачивался, чтоб слово застряло в горле.
Алина задумалась. Медицинский подход к сокрытию тайны — это было неожиданно и… гениально, в каком-то извращённом смысле. Никаких страшных клятв, никаких угроз расправы, пыток. Просто — болезнь, которой тебя награждают за сотрудничество. И болезнь эта — залог молчания, страховка от утечки информации.
— И много таких… работающих? — спросила она, внимательно вглядываясь в лица женщин, пытаясь уловить малейшую тень сомнения или фальши.
— Хватает, — вздохнула тётка Глафира, и в этом вздохе прозвучала горькая правда жизни. — Жить-то надо, кормить семью, детей растить. Огород на вырубке большую семью не прокормит, наша земля бедная, скудная, каждый колосок на счету. А под куполом земля послушная, щедрая, будто сама рада отдавать. Вот и идут, куда ж деваться. Голод не тётка, уговаривать не станет.
— А кто этими… работниками управляет? — спросила Алина, наклоняясь вперёд, её голос стал тише, почти заговорщицким. — Сами эрены?
— Ну что ты! — усмехнулась Дарёнка, и в её смехе прозвучала нотка презрения. — Они редко кажутся, будто тени скользят меж деревьев, не любят свет. У них через людей всё устроено, хитро, по-умному. До недавнего все работники жили в сёлах, в лесу, подальше от глаз людских, а вот года три назад стали селиться и у нас. Недавно поселился тут Филька-управляющий, был охотником простым, дичи добывал да в лесу пропадал. А теперь — вона, дом отгрохал, крепкий, двухэтажный, с резными наличниками, как у купца.
— И не Филька он теперь, а Филимон Силыч, — продолжила Глафира, и её голос зазвучал жёстче, с оттенком осуждения. — Ему и его подручным эрены алхимию дают на продажу, зелья редкие, снадобья чудодейственные. А они за порядком следят, чтоб народ был сыт и молчалив. Чтоб никто лишнего не болтал, не рыскал, не совался куда не надо.
— И чего они хотят? — Алина задала самый главный вопрос, её глаза сверкнули в полумраке зала. — Эти пришлые эрены? Зачем им всё это? Для чего такая сложная система?
Женщины переглянулись в третий раз — долго, многозначительно, словно без слов договариваясь, сколько можно открыть приезжей. Меланья пожала плечами, её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тревога. Дарёнка затеребила платок, теребила нервно, будто пытаясь успокоить себя. Тётка Глафира помолчала, долго, задумчиво, потом сказала, понизив голос до шёпота:
— А этого, милая, никто не знает, — она оглянулась по сторонам, убедилась, что никто не подслушивает. — Может, силу копят, ресурсы собирают, власть укрепляют. Может, домой хотят вернуться и доказать своим, что они не дураки, что смогли выжить и преуспеть. Может… — она оглянулась ещё раз, подалась ближе к Алине и совсем тихо добавила, почти беззвучно: — Может, весь этот край под себя подмять хотят. Тихо. Без шума. Через людей, через хлеб, через алхимию. Чтоб всё под их рукой было, чтоб никто против слова сказать не посмел.
— А как же вы об этом узнали? — спросила Алина, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение, граничащее с изумлением. — Если те, кто работают, молчат, ничего рассказать не могут, то откуда вообще слухи? Как слухи-то появляются?
Женщины снова переглянулись, на этот раз с едва заметными улыбками. Дарёнка хихикнула в кулак, пытаясь скрыть веселье, но глаза её оставались серьёзными. Тётка Глафира усмехнулась, и даже Меланья, вечно хмурая, чуть заметно расслабила губы, в уголках рта появилась едва заметная складка.
— Прививка-то работает, когда человек в трезвом уме, — сказала тётка Глафира, подаваясь вперёд, её голос стал заговорщицким. — А когда накачаются до поросячьего визга, до беспамятства…
— Язык развязывается? — догадалась Алина, и в её глазах вспыхнул огонёк понимания.
— Во-во, — кивнула Дарёнка, её лицо оживилось, стало почти весёлым. — Иной напьётся так, что себя не помнит, шатается, за столы хватается, а потом давай выкладывать. Всё как на духу: и про купола, и про алхимию, и про ритуалы молчания. А прививка… она, что ли, сбивается. Ну, или не сбивается, а просто не успевает сработать, пока человек в стельку, пока разум спит. А утром проспится бедолага, голова трещит, во рту будто кошки нагадили, и ничего не помнит. Ни слова, ни образа.
— Главное — слушать вовремя, — добавила Меланья, её голос снова стал низким и хриплым. — Наши бабы это умеют, терпение у них железное. Мужик приходит злой, усталый, наливается самогоном, а через час — плачет, жалуется, рассказывает такое, отчего волосы дыбом встают, душа в пятки уходит. А утром — ш-ш-ш, — она приложила палец к губам, изображая абсолютную тишину. — Ничего не помнит. И прививка молчит, потому что он сам не знает, что болтал. Язык сам по себе говорил, без его ведома.
— А мы знаем, — подхватила тётка Глафира, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость. — И молчим. Потому что, если тот же Филимон прознает, что бабы его работников слушают, секреты их вынюхивают… ну, ты понимаешь. Не сносить нам головы. Он не посмотрит, что мы местные, что тут всю жизнь прожили.
— Так вы поэтому все знаете? — уточнила Алина, стараясь уложить в голове эту сложную, пугающую систему. — От пьяных?
— И от пьяных, и… — тётка Глафира запнулась, покосилась на дверь, её лицо стало серьёзным. — Ну, или от бывших работников, тех, кто по старости работать не может, силы уже не те. А с них прививка… ну, не то чтобы слетает, а как-то… выдыхается, что ли. Силы теряет, ослабевает. Они уже не при деле, и молчать им незачем. Только они редко говорят. Боятся.
Алина молчала, переваривая услышанное. Система была выстроена жёстко, продуманно и очень… по‑человечески. Эрены, похоже, неплохо изучили своих работников.