Страница 28 из 77
— Могут потребовать выдать участников и вернуть захваченное в Желтуге оружие. Там распоряжался офицер Чен, он отдавал приказы. С ним был уполномоченный, который завтра и приедет к нашим комиссарам.
— Неужто тот самый? Это точно?
— Я обоих видел, — ответил я. — Приехали вместе, Чен Семена с Илькой допрашивал, пока мог.
— Где теперь этот Чен?
— Я его застрелил, когда наших освобождал.
Кравцов прижал платок к губе и вздохнул тяжело.
— Стало быть, за убитого офицера спрашивать будут.
— Возможно, и так. Но сначала пусть предъявят, что им известно, — сказал дядька. — Тут китайские власти тоже не агнцы Божьи, рыльце, так сказать, в пушку. И если копать глубже, то, возможно, тому самому уполномоченному и прилетит. Кто ж его знает, с дозволения ли вышестоящего начальства он все это в Желтуге затеял или по собственному разумению. Да и нашим комиссарам нужны веские доказательства.
Крестный повернулся ко мне:
— Сегодня с поездом в Лончаково отправляйся. Бирюкова и Ильку забираешь и, пока не разрешу, в Козловскую — чтобы ни ногой!
Я кивнул.
— Я здесь пока останусь, — сказал дядька. — С делегацией Матюнин и Лисненко говорить будут; в те дела не полезу, но буду рядом.
— Добре, буду к тебе заходить и советоваться, ежели выдастся возможность, — ответил Кравцов. — Чтобы опять не вышло чего.
Дядька согласился. Меня отпустили, и я вернулся к товарищам, передав приказ крестного. Илька кивнул на стрельбище.
— До сбора успеем, там стрелков уже кличут.
Патроны приготовили, по три каждому. Рубеж был один; за мишенями пустовал склон. Илька выстрелил из своей берданки, сменил патрон. Когда все отстрелялись, пошли смотреть мишени.
У Егора Рындина одна пуля ушла в сторону, у Елисея Шестакова пробоины легли чуть шире. Илькины собрались возле середины.
— Твоя взяла! — Я хлопнул побратима по плечу.
За победу ему вручили коробку патронов к берданке.
У качелей мы нашли Сашу, она раскачивала Татьянку. Вскоре пришла Тася. Семен подступил к ней, кивнул на широкую доску:
— Прокатимся?
Тася присмотрелась к его лицу.
— Еще один синяк под второй глаз хочешь?
— А ежели и так, то будет пасхальным! — Он подмигнул ей и подал руку.
Она рассмеялась и села. Рыжий придержал веревки, подтолкнул доску. Тася качнулась, но уже на обратном ходе выставила ноги.
— Ты тоже садись. Место есть.
Семен остановил качели и сел рядом. Хотел что-то сказать, но Тася оттолкнулась от земли, и он ухватился за веревку. В следующий раз оттолкнулись вместе; девушка не отодвинулась.
Саша взяла меня под руку. Мы посторонились, пропуская девчат. Рыжий с Тасей смеялись, когда качели взлетали высоко над вытоптанной площадкой.
Когда закончили, Рыжий помог Тасе спуститься и придержал за руку.
— Мы сегодня домой, в Лончаково. Завтра не увидимся.
— Так я ведь и послезавтра здесь буду.
Он посмотрел на нее, улыбнулся и только потом отпустил ее ладонь.
К вечеру начали собираться в обратный путь. Мы забрали вещи из гостевого дома и остановились возле кукольника. За ширмой Емельяна Шапошникова пищал Петрушка, торговавшийся за лошадь. Татьянка смотрела, широко открыв глаза.
— Скажи, что деньгу завтра принесешь! — крикнул Кирька.
Петрушка повернулся к нему:
— А тебя в залог оставить, что ли? Не возьмет ведь такого, сам посуди: у тебя нос грязный!
Оська со Степкой захохотали. Кирька потер нос и примолк.
Рядом стояли Саша, Любаша и Нюрка. Петр принес Серафиме узел с ее вещами.
— Пойдем, матушка, к вечерне уже пора.
Акулина поправила Татьянке платок.
— Танюша, пойдем, нам после службы домой уезжать, а еще проститься надо.
Она оглянулась на ширму, вздохнула и взяла бабушку под руку.
После вечерни отец Филарет остановил собравшихся у выхода:
— Лончаковские, задержитесь. Радость у нас с вами.
Кравцов повернулся к нему.
— Дело вашего храма разрешилось. Благословение получено, можно приступать к устройству церкви. И священнослужителя вам направляют постоянного.
Акулина перекрестилась.
— Слава Тебе, Господи, новость-то какая!
Пелагея тронула Оксану Петровну Агафонову за рукав, что-то сказала ей негромко. Огородник подался ближе.
— Значит, по весне за работу можно браться?
— Можно готовиться, Денис Иванович. Разрешение есть, а дальше все в ваших руках.
У двери Силантий наклонился к Завьялову:
— Ну вот и работы прибавится. Храмов-то мне еще не доводилось возводить.
Макар кивнул. Лешка Ли уже объяснял эту новость Николаю Го и Марии. Та огляделась на станичников и улыбнулась.
Филарет продолжил:
— Окормлять вас будет отец Василий, иеромонах из Ново-Афонского Симоно-Кананитского монастыря, что в Абхазии. В миру Василий Трофимович Бирюков.
Я повернул голову к Рыжему.
— Сема, слыхал? — Моренченко улыбнулся. — Батюшка у нас тоже Бирюков будет. Как и ты.
Семен не ответил. Он смотрел на Филарета и сглотнул. Чуть приоткрыл было рот, но сказать ничего не смог.
Улыбка сошла с лица Моренченко.
— Сема?
— Василий Трофимович… — едва слышно повторил Рыжий.
Илька обернулся к нему. Я встретился с побратимом взглядом и промолчал.
Вокруг продолжали говорить о церкви. Огородник расспрашивал батюшку, Завьялова окликнули от дверей. Семен посторонился, пропуская людей, а папаху так и не надел.
От храма он шел рядом с нами молча.
У конюшни Макар уже собирал возвращающихся в общий поезд. Кравцов, Аркадий и оба комиссара оставались в Козловской. Гордеев с Орловым уже выехали вперед; Минюхин и Чернов ждали последних саней.
Я помог Саше устроиться и обернулся: Рыжий стоял возле своего коня, как пришибленный, все еще мял папаху в руке.
— Сема, ехать пора.
— Андрюха… Это Васька. Брат мой, я сердцем чую! — Поднял он на меня глаза.