Страница 48 из 70
Нужно было увидеть. Убедиться.
Почти ползком выбралась из спальни и побрела в прихожую к зеркалу в полный рост над тумбой для обуви. Дорога в несколько метров показалась марафоном. Опершись ладонями о холодную стену, медленно подняла голову.
И не узнала себя.
В зеркале смотрело существо из фильма ужасов. Лицо было мертвенно-бледным, с сероватым подтоном, словно у утопленника. Но главным оказались глаза — вернее, то, что их окружало. Огромные фиолетово-синие, почти чёрные синяки залегли под нижними веками, настолько тёмные и выразительные, что казалось следом от жестоких ударов. Кожа стала сухой и стянутой, будто её долго сушили на солнце, с лёгким шелушением вокруг губ и на скулах. Волосы, обычно хоть какие-то, но живые, висели безжизненными тусклыми прядями, словно посыпанные пеплом.
Выглядела так, будто неделю продержали в сыром подвале без еды и воды, подвергая пыткам. Выглядела... высушенной. Высосанной. Потрогала лицо в отражении — кожа оказалась прохладной и странно дряблой. За одну ночь явственно похудела: пижама висела мешком, обнажая резко выступившие ключицы.
Это был не просто дурной вид после бессонной ночи, а физическое свидетельство насилия — насилия, совершённого в мире снов, но оставившего реальные, осязаемые шрамы не только на теле, но и, как чувствовалось, на самой душе.
В отражении, в глубине комнаты, мелькнуло движение. Васька. Сидел на краю дивана, неподвижный, словно изваяние. Его рыжая шерсть казалась единственным ярким пятном в сером, выцветшем мире. Не мурлыкал, не ворчал — просто смотрел. Изумрудные глаза были полны не злорадства или упрёка, а чего-то более сложного: усталой ярости, граничащей с отчаянием, и бездонной, глубокой жалости. Его молчание оказалось красноречивее любых слов, крича беззвучно: «Смотри. Смотри, во что ты превратилась. Смотри, какую цену заплатила за своё благородство».
Не выдержав этого взгляда, отвернулась от жалкого отражения и побрела на кухню. Ноги стали ватными, каждый шаг отзываясь ноющей болью во всём теле. Подойдя к раковине, осознала, что налить воду в стакан кажется невыполнимой задачей. Схватила бутылку с минералкой со стола и дрожащими, почти не слушавшимися руками с трудом открутила крышку, поднеся ко рту. Вода оказалась прохладной, но не принесла свежести — стекала по горлу, словно пыль, не утоляя тлеющей внутри жажды.
Опустилась на стул за кухонным столом, с глухим стуком поставив бутылку. Руки бессильно упали на колени. Сидела, уставившись в стену и не видя её.
Внутри царила пустота — абсолютная, всепоглощающая. Ни эмоций, ни мыслей, лишь тяжёлое гулкое эхо от только что пережитого кошмара. Пыталась вызвать в себе что-то: гнев на Лю Цзы, страх, отчаяние, даже слёзы. Но ничего не выходило. Словно все чувства, переживания и энергия были вычерпаны до дна за одну ночь, оставив лишь выжженную, засоленную землю, где уже ничего не могло прорасти.
Тело ныло — каждый мускул, каждый сустав. Боль в запястьях и рёбрах стала не острой, а разлитой и глубокой, будто после избиения палками. Но физическая боль оказалась ничем по сравнению с внутренней опустошённостью. Чувствовала себя старой, бесконечно старой и уставшей, словно прожила не одну ночь, а десятки лет в аду, который теперь пришёл вместе в реальный мир.
Понимала: Васька был прав на все сто. Лю Цзы не просто «посмотрела» сон — она его съела, высосав всё, что могла. И выбрала специально самое больное и сокровенное: образ Аристарха, тоску, несбывшиеся надежды. Осквернила их, изнасиловав собственную мечту и превратив в орудие пытки.
Сидела, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, но холод шёл изнутри. Смотрела на бледные пальцы с синеватыми ногтями и думала — остался лишь пустой сосуд, треснувший по швам и готовый рассыпаться от первого прикосновения. И тишина. В голове, в сердце — полная, оглушительная тишина, как после взрыва. Пепелище.
Сидела за кухонным столом, пока время вокруг застывало. Свет за окном медленно менялся с серого на грязно-белый, но внутри продолжала царить та же неподвижная, выжженная пустыня. Уставилась в белёсую стену перед собой, видя не её, а обрывки кошмара, впивавшиеся в сознание, словно занозы.
Сначала — солнце. Тепло его руки на коже. Вкус кофе и его губы. Ощущение полной, абсолютной безопасности, какой не знала никогда в жизни. Это было так реально, так желанно. Собственная психика, самые потаённые фантазии, которые и сама боялась признать, оказались использованы как приманка. Лю Цзы не просто вошла в сон — она нашла самую уязвимую, незащищённую часть, истосковавшуюся по теплу, близости, по тому, чтобы кто-то смотрел не как на курьера или Наследницу, а просто как на женщину. И эту часть вытащила на свет, обласкала, а затем надругалась над ней.
Самым страшным оказалось даже не физическое насилие, не боль, что до сих пор ныла в костях. Самым страшным стало предательство. Пусть и ненастоящее, срежиссированное. Образ Аристарха, его улыбка, его прикосновения — всё оказалось осквернено, запачкано той тварью. Теперь, пытаясь вызвать в памяти его лицо, первым всплывало искажённое гримасой, слишком широкая улыбка и пустые чёрные глаза. Она отравила самый чистый источник надежды, взяла тоску по нему и превратила в орудие пытки.
Теперь понимала с кристальной, горькой ясностью: произошло не просто «отдавание сна». Меня выскоблили изнутри, ограбили, осквернили. Магия снов оказалась не метафорой и не красивой сказкой, а реальным, жестоким обменом энергией, где чувства, воспоминания, сама душа становились валютой. И я, глупая, наивная, заплатила по самому высокому курсу — отдала не просто ночь отдыха, а кусок доверия, способности мечтать, веры в хоть какое-то светлое будущее.
— Ну что... — прошептала с горькой, едкой иронией, обжигавшей изнутри, словно кислота. — Зато я помогла Маре. Как и просил Смотрящий.
Но тут же встал вопрос: а была ли это воля Камня? Тот холодный, безэмоциональный голос, вбивший в мозг приказ? Или же всё это — собственная глупость? Желание быть героиней, значимой, не просто винтиком в системе «Полуночника»? Полезла на рожон, движимая жалостью и смутным чувством долга, и оказалась использована, как дура. Возможно, Камень лишь указал на возможность, а выбор — этот идиотский, самоубийственный выбор — был целиком моим.