Страница 47 из 70
Потом его пальцы коснулись щеки, мягко повернув лицо к себе. Взгляд стал серьёзным и тёплым, полным такого обожания, что перехватило дыхание. Наклонился, и губы встретились — не стремительным жадным поцелуем, а медленным, исследующим, наполненным невысказанными чувствами. Отвечала, тону в этом ощущении. Его руки скользили по спине, прижимая так плотно, что чувствовался каждый мускул тела, каждый удар сердца в унисон с собственным.
Снова оказались в спальне, где солнечные зайчики плясали на полу. Снимал одежду, и каждое прикосновение оказывалось одновременно нежным и уверенным, обжигающим кожу. Не испытывала ни стеснения, ни сомнений — всё казалось единственно верным за долгое время. Когда слились воедино, это стало не просто страстью, а возвращением домой. Возникло чувство полной защищённости, принадлежности, любви, которой так не хватало всю жизнь. Плакала, смеялась, цеплялась за него, пытаясь впитать каждый миг этой совершенной иллюзии. Была счастлива — по-настоящему, до слёз, до боли в груди.
Именно в этот момент, на пике блаженства, заметила первую трещину.
Тень за его спиной дёрнулась. Не от движения тела, а сама по себе. Стала слишком густой, слишком чёрной, и на секунду её очертания напомнили не человеческую фигуру, а нечто с неестественно изогнутыми конечностями. Зажмурилась, прижимаясь к его шее и стараясь не замечать. «Воображение, просто воображение...»
Запах. Насыщенный аромат кофе и моря вдруг приобрёл сладковатый, знакомый и оттого леденящий душу оттенок — крови, мёда, увядших цветов. Едва уловимый, но неумолимо пробивавшийся сквозь идиллию, словно ядовитый газ.
Открыла глаза, глядя на Аристарха. Он улыбался, но его улыбка... стала чуть шире. Слишком широкой. Уголки губ тянулись к скулам неестественным образом.
— Что-то не так? — спросил он заботливым ласковым голосом.
— Нет... нет, всё хорошо, — прошептала, цепляясь за иллюзию, как утопающий за соломинку. Прижалась к нему, чувствуя, как счастье начинает трещать по швам, уступая место паническому, животному ужасу.
Наклонился, чтобы снова поцеловать, и в этот миг улыбка расползлась по лицу буквально от уха до уха, обнажая ряды ослепительно-белых игольчатых зубов. Глаза, ещё секунду назад тёплые и карие, потемнели, став пустыми, как чёрные озёра, а зрачки сузились в вертикальные щёлочки — точь-в-точь как у Лю Цзы.
— Спасибо за угощение, курьерка, — прозвучал голос. Но это был уже не его голос, а её — звонкий, как разбитое стекло, сладкий и ядовитый.
Идиллия рухнула в одночасье. Свет за окном погас, сменившись густой угольной тьмой. Стены комнаты поплыли, распадаясь на частицы пыли, и вместо уютной спальни мы оказались в чём-то холодном, каменном, сыром — склепе? пещере? Воздух стал спёртым, пропахшим плесенью, пылью веков и той самой сладкой гнилью.
Аристарх — или то, что лишь притворялось им, — всё ещё держал, но его прикосновения из нежных превратились в сковывающие, железные. Пальцы впились в запястья, пригвоздив к холодному каменному полу, а лицо исказилось маской злобной, ненасытной усмешки. Он был уже не человеком и не магом, а монстром, хищником, наконец поймавшим свою добычу.
— Нет... — попыталась вырваться, но движения оказались слабыми и беспомощными. — Аристарх, прошу...
В ответ прозвучал лишь сухой, трескучий смех — смех Лю Цзы.
И тогда началась пытка. Не просто убийство, а медленное, методичное уничтожение. Он не наносил ударов, а... разбирал. Пальцы, ставшие острыми, как бритвы, впивались в плоть, не оставляя ран, но причиняя невыносимую, жгучую боль. Чувствовала, как кости ломаются с глухим, отвратительным хрустом. Ощущала, как что-то тёмное и липкое высасывает жизнь, вытягивая душу через каждую пору. Это было насилие на уровне психики, энергии, самой сути существа. Он наслаждался, наблюдая, как гаснет свет в глазах, как крик застревает в горле, не находя выхода.
Пыталась бороться, вырываться, но тело оставалось парализованным ужасом и чудовищной, сюрреалистичной болью. Каждое мгновение унижения и разрушения ощущалось с мучительной чёткостью, растягиваясь в бесконечность.
И сквозь нарастающий шум в ушах, сквозь собственные хрипы и его утробный смех, послышался другой голос — тонкий, испуганный, полный вины. Он доносился будто издалека, сквозь толщу воды:
— ...Ксения... простите... она заставила меня... ей помочь... с вашим сном... я не хотела... простите, правда...
Мария Михайловна. Мара. Её шёпот стал последней соломинкой, окончательным доказательством того, что этот кошмар был срежиссирован, а самые сокровенные чувства использованы против меня.
Последним, что удалось увидеть перед погружением в окончательную, беспросветную тьму, стало его лицо — лицо Аристарха, искажённое злобной гримасой Лю Цзы. И последним звуком, прозвучавшим в сознании, оказался собственный, сорвавшийся в немом крике вопль.
Вырвалась из кошмара не плавно, не через дремоту, а будто вышвырнуло из петли на виселице. Тело дёрнулось, лёгкие с хрипом вдохнули воздух, а из горла вырвался короткий сиплый крик, больше похожий на предсмертный хрип. Вскочила на кровати с бешено колотящимся сердцем, готовым разорвать грудную клетку. Лёгкие горели, словно после марафона, а в горле застрял сухой, колючий ком, не позволяющий сделать полноценный вдох.
Схватилась за грудь, ожидая нащупать когти, рваные раны, влажную кровь. Но под тонкой тканью пижамы оказалась лишь целая, липкая от пота кожа. Холодный, противный пот покрывал всё тело, пропитывал волосы и простыню. Дрожала, как в лихорадке, мелкой неконтролируемой дрожью, а зубы выбивали дробь.
Но самым ужасным оставалась боль — не остаток сна, а реальная, физическая, глубокая. Ноющая, выкручивающая боль в запястьях, будто на них до сих пор сжимались стальные пальцы. Давящая, тупая боль в рёбрах, словно их методично ломали один за другим. И самая чудовищная — глубокая, пульсирующая пустота внизу живота, в районе солнечного сплетения, будто оттуда вырвали что-то жизненно важное, какую-то внутреннюю опору. Ощупывала себя, тыкая пальцами в тело и не веря его целостности. Оно было целым, но перестало быть своим — превратившись в чужую, разбитую оболочку.
Свесив ноги с кровати, попыталась встать, но ноги подкосились, едва не рухнув на пол. Успела схватиться за тумбочку, пока голова кружилась, а в глазах плыли тёмные пятна. Комната заливалась холодным серым светом, пробивавшимся сквозь жалюзи, — светом безжалостным и обнажающим, слишком ярким и режущим глаза. Пришлось зажмуриться, пошатываясь, словно в опьянении.