Страница 49 из 70
Потянулась к телефону в кармане пижамы, пытаясь нащупать хоть какую-то связь с внешним миром. Экран оказался холодным и безразличным — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Листала ленту, но глаза скользили по буквам, не воспринимая смысла. Зашла в чат с Аристархом: последним висело сухое сообщение о вылете три дня назад. Больше ничего. Лишь тишина. Взгляд упал на время — семь утра. Где он сейчас? Спит в палатке среди узбекистанских гор или тоже бодрствует, роясь в древних камнях ради чёртовой монеты? Он не знал. Не знал, что его курьерша — его... кто вообще? Никто. Не знал, что никто только что пережила ад, где ему отвели главную роль.
Одиночество накатило тяжёлой, физически ощутимой волной, заставив согнуться и обхватить себя руками. Оставалась совершенно одна в этой уродливой серой реальности — со своей болью, опустошением и последствиями собственной глупости.
И тут что-то тёплое и пушистое мягко ткнулось в руку. Дёрнулась, но это оказалось не ударом, а прикосновением. Васька. Запрыгнул на стол, нарушив оцепенение своим появлением. Его обычная насмешливая маска исчезла, уступив место огромным, серьёзным зелёным глазам, полным невысказанной сложности.
— Я тоже виноват, Ксюша, — тихо прозвучал его голос, обычно язвительный, а теперь хриплый и усталый. — Я же должен защищать тебя. И объяснять. А не орать, как продавщица на рынке.
Прижался всем тёплым, живым боком к холодной руке. Его шерсть оказалась мягкой и удивительно тёплой. Замурлыкал — но не ленивым, довольным мурлыканьем, а низким, ритмичным, почти вибрирующим, исходящим будто из самой его сути. И слегка задрожал.
И вдруг почувствовала. Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Затем волна тепла, настоящего, глубокого тепла, пошла от точки соприкосновения с его телом вверх по руке, разлилась по плечам и груди, достигая того ледяного камня в солнечном сплетении. Это было не просто физическое тепло, а ощущение... жизни. Той самой жизни, что оказалась почти вычерпана изнутри. Словно глоток чистой воды в пустыне. Мурашки побежали по коже, и непроизвольно вздохнула глубже — впервые с момента пробуждения.
Стало лучше. Почувствовала себя не хорошо, не исцелённой, но лучше. Острый, режущий край опустошения чуть сгладился. Почувствовала, что ещё не совсем опустела.
А Васька... Васька вдруг обмяк. Его мурлыканье оборвалось. Тяжело лёг на стол, хвост бессильно упал, вытянувшись в прямую «колбаску». Выглядел так, будто его выключили.
— Всё... — прошептал едва слышно, голос лишённый всякой энергии. — Я... я теперь буду спать дня три... без задних ног... Больше так не делай... дура...
Не договорил. Глаза закрылись, и он, казалось, мгновенно провалился в сон, его бока едва заметно вздымались в тяжёлом, неестественном для кота дыхании.
Он поделился своей силой. Своей жизненной энергией. Просто чтобы... согреть. Дать опору. Ценой собственного истощения.
Медленно подняла голову, глядя в окно на просыпающийся Зареченск. Серые крыши, унылые пятиэтажки, грязное небо — но теперь, сквозь пелену усталости, боли и опустошения, впервые за долгое время шевельнулось нечто иное.
Это была ещё не надежда, а холодная, яростная решимость. Острая, как лезвие.
Больше не хотела быть пешкой, разменной монетой в чужих играх, жертвой, которую можно безнаказанно обмануть, использовать и выбросить. Устала чувствовать себя беспомощной — и перед нечистью, и перед богами, и перед собственными слабостями.
Лю Цзы показала цену слабости. Васька показал цену силы — и то, что ею можно делиться.
Нужно было научиться защищаться. Не для того, чтобы произвести впечатление на Аристарха, не для одобрения Михаила Зубенко, Чернобога или кого там ещё, а ради себя. Чтобы больше никто и никогда не мог вот так просто вломиться в разум, в сны, в душу и разорить их.
Взгляд упал на куртку, висевшую на стуле. Там, в кармане, лежал камень Смотрящего — не просто оберег или бездушный артефакт. Он говорил, направлял. Возможно, был не только щитом, но и ключом к той силе, что позволит не просто выживать в этом безумном мире, а диктовать в нём свои условия.
Сжала кулаки. Впереди был день. А потом — снова ночь. Но следующая ночь будет уже другой. Её предстояло сделать другой.