Страница 29 из 76
Я пообещал поговорить с Тайрой, но этот разговор привел меня в какое-то замешательство. Потому что если до того я был уверен, что ни на какие требования со стороны Карасева не соглашусь, лечить Смирнову не буду, а никаких Пелагей не боюсь, то теперь как-то засомневался. Чтобы немножко успокоиться, я решил сделать просто: то есть взять и разрубить гордиев узел. Тайра Терентьевна была на посту и до утра никуда бы не делась, а Борька жил у Фроловых, и, раз кто-то собрался его забирать, начинать нужно было с него: своими глазами увидеть, как он там, и поговорить с Полиной, которая и была ему опекуном, пусть и временным. Ева, сдав мне ключ с журналом под подпись, как раз выносила к машине сумку, и мы вышли вместе.
Я помахал ей рукой, прыгнул в свою машину и поехал к Фроловой, надеясь, что хотя бы она поможет мне разобраться в ситуации.
После той ночи в операционной я Полину больше не видел. Разглядывать ее тогда было некогда, но я все-таки заметил, что она похорошела. Смирнова, когда я к ней в прошлый раз заходил, упоминала, что ее муж Ерофей заглядывал к Полине… впрочем, к делу это не относится, они люди взрослые, сами разберутся.
Я подъехал ко двору Фроловых уже в сумерках, в доме горел свет. Из дома выглянула Оля, увидев меня, покраснела, смущенно ойкнула и хотела спрятаться, но я остановил:
— Оль, мама дома? — спросил я.
— Да, только что пришла. Она сейчас корову доит, но я ее позову, — скороговоркой воскликнула она и торопливо унеслась в дом.
Заходить я не стал и остался ждать во дворе, застегнув пуховик до горла. Но тут открылась дверь и выскочил радостный и возбужденный Борька:
— Дядя Сережа! Мне Олька сказала, что вы пришли! А что вы мне принесли? — улыбаясь щербатой улыбкой без одного зуба, радостно затараторил он, тщательно выговаривая слова и стараясь не картавить. — А я уже научился рисовать динозавра! А вы знаете, что трицератопс и тираннозавр — это вообще разные динозавры? И вы знаете, что тираннозавр, когда нападает на трицератопса, он его даже может съесть? Да, я смотрел документальный фильм, и там про это все рассказывали. А еще я решил уехать в пустыню Намиб, — закричал он. — Дядя Сережа, вы были в пустыне Намиб? Это в Африке! Вы знаете, кто там живет? Никто там жить не может! Там очень жарко! И только один жук-чернотелка там живет. А так как там нет ничего, чтобы есть и пить, то она дожидается, пока ветром принесет хотя бы одну травинку, и оттуда, из этой травинки, она добывает воду, и только так живет. Даже верблюды не могут там выжить, а жук-чернотелка может! Так что я туда скоро поеду, наловлю этих жуков и буду их в Чукше разводить! Там белка много и кормить их не надо.
Выпалив мне всю эту тираду, Борька посчитал свою просветительскую миссию выполненной и, не дожидаясь моего ответа, с важным видом ушел обратно. Видимо, досматривать фильм про жука-чернотелку и динозавров.
Я смотрел ему вслед и понимал, что если у Пелагеи получится каким-то непостижимым образом отобрать пацана и завезти его в свою глухую деревню, то такой толковый мальчишка там пропадет. И будет очень жаль. Потому что я, как ученый, с высоты своего опыта видел, что у Борьки при правильном воспитании и обучении довольно хорошее будущее. Причем будущее в науке.
Тут как раз вышла Фролова и, поздоровавшись, смущенно улыбнулась мне. Она была в старом потрепанном халате, сверху накинута фуфайка.
— Извините, Сергей Николаевич, я в таком непотребном виде, — покраснела она. — Да я это со скотиной сейчас разбираюсь.
— Я знаю. Это вы извините меня, Полина Илларионовна, что приперся вот так, без предупреждения. Но я буквально на секунду. Хочу задать один вопрос. Точнее, два. Райка часто заходит к вам? Как вы думаете, сможет она потянуть Борьку сама?
— Конечно сможет, — сказала Полина уверенно. — Она полностью исправилась. И сейчас перед нами та Райка, которую я знала еще по школе. Так-то она довольно неплохая женщина, поверьте. И ей нужно дать шанс, иначе она погибнет. А Борьке надо жить с родной матерью, он к ней очень привязан. Но вы не беспокойтесь, если что, я тут всегда есть. Опека у меня временная, до лета, и, если Райка опять закуролесит, Борька останется у меня, мы с опекой об этом говорили, а Наиль обещал помочь с бумагами, чтобы оформить все уже по-настоящему, не на полгода.
— Это хорошо, — успокоенный, кивнул я. — И еще про крестины: Райка говорила «на этой неделе», а неделя кончается.
— Она с батюшкой на следующую пятницу предварительно договаривалась, — ответила Полина. — А в среду Япара нашла, потом вас два дня в больнице не было, она и не стала вас дергать. Сказала, дождется, когда вы освободитесь.
— Пусть назначает на следующую неделю, любой день, кроме четверга, я приеду, — сказал я. — Но вот главный мой вопрос такой: а кто такая Пелагея? Что это за бабка и чем она может навредить?
— Пелагея… — охнула Полина и аж побледнела, да так, что я думал, что она сейчас упадет. — А что она?
— Да пока ничего. Это я просто спросил, может ли она забрать Борьку? Теоретически?
На Полине не было лица. Я посмотрел на нее и сказал успокоительным тоном, внутренне ругая себя за то, что приперся и напугал ее:
— Не беспокойтесь, Полина Илларионовна, мало ли кто там что хочет, не дадим.
Полина помолчала.
— Она уже приходила, — медленно сказала она, подбирая слова. — Осенью, к Райке, еще до того, как Борьку у нее забрали. Райка после нее неделю не просыхала и слышать про нее не хотела, я тогда так и не поняла, что между ними было. А сегодня днем водитель Элен, Прохор Евграфович, сказал мне, что у наших ворот стояла старуха в черном и спрашивала про Борьку, и велел чужих во двор не пускать. Я подумала, из общины кто-то. Это она была, да?
— Не знаю, — честно ответил я. — Но чужих во двор не пускайте, тут он прав.
Полина посмотрела, прищурившись, и вдруг тихо сказала:
— Вы знаете, надо сегодня же сказать Райке, пусть не ждет никакой пятницы и крестит Борьку побыстрее.
От дома Фроловых я возвращался в глубокой задумчивости. В санатории я был к семи, как и обещал Еве, поужинал у тети Нины и, чтобы никого не видеть, ушел во флигель, в наш «штаб», где можно было думать, не отвечая на вопросы. Просидел я там долго.
А поздно вечером ко мне в санаторий явилась и сама бабка Пелагея.