Страница 2 из 64
– И я просто понимаю, Катерина, что такие, как Влад, слишком твёрды в своих намерениях. Но и я дальше скрывать ничего не могу. – Элеонора сделала шаг назад и положила ладони на живот, который пока что был плоским. – У нас уже восемь недель срок. И да, нам наверное стоило бы раньше познакомиться, как только я узнала про беременность. Я же правильно понимаю, что если на протяжении столького времени Влад не ушёл от вас, постоянно рассказывая о том, что вы без него не сможете, вы без него с ума сойдёте, вы без него повеситесь – то и дальше ничего не будет.
Я ошарашено смотрела на женщину, которая непонятно каким образом влезла в мою жизнь. И да, я не верила. Я считала, что как только Влад появится в церкви, он тут же презрительным взглядом-лезвием пройдётся по этой непонятной деве и коротко бросит охране, чтобы вывели. Потому, что ничего никогда у него ни с кем не могло быть, кроме меня.
Я не смогла никак среагировать, а вот моя подруга, которая все поняла, приобняла меня за плечи, развернула в сторону храма и тихо произнесла:
– Сударыня, вам надо уйти, пока я не вызвала охрану. Это будет лучшим вариантом.
Только Элеонора стала противиться и рассказывать о том, что она здесь по праву. А я развернувшись в сторону, просто пошла к выходу с церковного дворика. Схватила за руку Милу, нашла взглядом Леночку и только в машине я тихо призналась дочерям:
– Сегодня не будем крестить Арсюшу. Сегодня плохой день.
– Мам, но там гости. Там… – Начала голосом разума объяснять Лена.
А я облизала губы.
– Все потом. Мне надо сначала с отцом переговорить.
И вот спустя полтора часа, я должна была говорить с Владом, который обойдя диван, загородил мне окно. Он сложил руки на груди и стиснул челюсти. Вскинул подбородок. Он возвышался надо мной, как скала.
Он был для своих сорока лет очень привлекательным. Настолько, что сердце заходилось. Тёмные глаза, в моменты страсти сияющие почти голубыми топазами. Щетина. Белая рубашка – расстёгнута. Коричневый пиджак, в кармашке которого красный платок.
У меня дрожали ресницы и губы пересохли при взгляде на родного, но оказывается, такого не моего мужчину. Оказывается настолько для меня не предназначенного, что спустя двадцать лет брака, я должна была смотреть в глаза любимому человеку и понимать, что напротив меня палач.
– Скажи хоть что-нибудь. – Попросила, склонив голову к плечу. – Скажи, что я дура.
Это единственное, что я могла сейчас попросить, чтобы он сказал: что я глупая, наивная, поддалась на провокацию; что его оболгали.
Ведь Баринов не мог изменить.
Но Влад смотрел на меня. Тяжело дышал и в каждом вздохе я слышала негодование и разочарование.
– Сыну два месяца, а ты на его крестины пригласил свою любовницу.
Влад поджал губы.
– Я, – опустив руки, засунул их в карманы брюк, – извиняться не буду. Можешь не ждать. На жалость тоже не дави, с этим своим “назови меня дурой, объясни, как я не права”.
Он никогда, в моменты стресса не орал, не размахивал руками. Он наоборот, становился холодно расчётливым и собранным. От этого только сильнее кровь в жилах стыла.
Шаг вперёд. Влад провёл кончиками пальцев мне по скуле, заправляя короткую огненно-рыжую прядь мне за ухо.
– Но то, что скандал не устроила – это похвально. Сразу видно воспитание, дрессура. Ты отыграла в идеале. Просто собралась и уехала. Просто молча, без объяснений. Я восхищён. Восхищён твоей реакцией, Катя.
И взгляд на мгновение чуть-чуть потеплел, сделался более человечным.
– Когда мне позвонила охрана и кратко обрисовала ситуацию, я думал, что все стали свидетелями постыдного бабского скандала. А нет. Ты поступила воистину, как своя великая тёзка. – Влад покачал головой, радуясь тому, как удачно ввинтил шутку. – Так, что я даже должен преклонить колено перед твоей мудростью и собранностью. Мало у кого сохранится самообладание в момент, когда перед глазами появляется любовница мужа. Мало кто сможет сохранить достоинство и выйти из этой ситуации с высоко поднятой головой. Катюша, ты вот у меня смогла.
Горячее дыхание обожгло губы. Влад наклонился ко мне слишком близко, заставляя меня чуть ли не заорать от этого.
– Все-таки выбор я сделал жуть до чего удачный, женившись на тебе.
– Как ты мог меня предать? – Тихо спросила. – Влад, ответь, пожалуйста, как ты мог меня предать после того, что я для тебя сделала? После того, чем я пожертвовала ради тебя? Как ты мог?
Мне не нужно было оправдание. Я просто не находила ответов.
– Как ты мог со мной так поступить после того, что я для тебя сделала?
Горячие пальцы скользнули мне за ухо. Широкая ладонь оказалась на затылке. Резкий рывок, сжимающий корни волос.
– А что такого ты для меня сделала, Катюш? – Обжигающий шёпот на ухо. – Ну-ка давай расскажи: что такого ты для меня сделала?
2.
Был девяносто четвертый год, я росла в семье дипломата и преподавателя, окружённая всеми возможными правилами, идеально воспитанная тётюшками, которые приезжали несколько раз в неделю и преподавали мне то английский, то французский язык. Вся моя жизнь была замкнута в семье. Отец был экспертом по Балтике и привозил из Таллина, во времена дефицита гречку, тушёнку, шоколад. В этом был весь парадокс, что дочь дипломата, росшая в правильной, благочестивой семье, не понимала, что зарплату у отца выдавали талонами, на которые толком ничего не возьмёшь. И ведомственная квартира в центре города, на одной из главных Мостовых, была очень каноничной: дубовый паркет ёлочкой, который позже вздулся и вид имел неопрятный.
Но мне на тот момент казалось, что мы жили очень хорошо и что семья у меня очень правильная. И даже тот факт, что в этой семье не было, как такового достатка – я не понимала. Мне казалось, что мы очень хорошо жили. Уже позже, намного позже, лет через десять после замужества, когда я откатывалась в воспоминаниях в своё детство, тогда приходило осознание, что жили мы очень скромно. Но при этом сохранив в этой скромной жизни какую-то долю аристократического величия, что ли.
Поэтому, когда после поступления я столкнулась с парнем на девятке, для меня это было шоком. Для меня это был другой мир, где оказывается, можно громко смеяться, где оказывается не бывает протоколов, правил и можно просто так подойти и защитить девчонку, не разговаривая, не выясняя кто здесь прав, а кто виноват. А меня однокурсницы толкали к фонтану, потому что я выделялась: с рыжей косой, строго одетая. Я была не такой, как они.