Страница 11 из 64
И оно произошло.
Когда мы вернулись домой, я отдала Арсюшу Лене и, вздохнув, попросила:
– Вы идите, поднимайтесь.
Мила что-то хотела сказать, но Лена дёрнула её за рукав джинсовки.
– Пойдём. – Наставительно сказала старшая, и Мила, посмотрев на меня в упор, фыркнула и двинулась к подъезду.
Баринов вышел из машины и проследил за тем, как дети удаляются из его поля зрения. Усмехнулся.
– Боишься? – Спросил он, приблизившись и смерив меня высокомерным взглядом.
– Да нет. Зачем бояться? Старая, беззубая собака ни укусить не может, ни облаять. Только цепью гремя пугает.
Я перехватила мобильник и вскинула бровь.
– Зачем приехал? Или что, решил поселиться по соседству, чтобы по утрам пить кофе, наблюдая за тем, как дети по площадке носятся?
Это я, конечно, преувеличила – ни Мила, ни Лена уже не носились по площадке. Вопрос был только в Арсении.
Баринов покачал головой.
– Я уже говорил тебе, что не собираюсь с тобой воевать. Воевать с женщинами – это глупо. Вы же по определению слабее, нежнее, беспомощнее. Но поговорить стоило бы.
– А давай поговорим. – Улыбнулась и заправила волосы за уши. – Вот, например, мне интересно: ты прежде, чем решил вернуться в семью, никакого смертельного диагноза о себе не узнал или, может быть, у тебя какие-то проблемы в личной жизни? А кстати, знаешь, я в момент развода как-то упустила из поля зрения фигуру Элеоноры. У вас с ней срослось?
Баринoв выжидательно смотрел на меня, отсчитывая секунды того, как я прекращу насмехаться.
– Знаешь, вот как тебе интересно, что было с Элеонорой, так и я многое узнал про господина Волкова. Я решил обсудить, с каких это пор честолюбивая ты так спокойно подпустила к себе такого неоднозначного персонажа, как Волков, с вереницей непонятных дел и, о Божечки, даже убийствами...
9.
Взгляд холодный, насмешливый, показывающий, что я не та Катя, которой он рассказывал про сумочки, про юбки куртизанок и про то, что без разницы, что было в измене — ведь главное, возвращается ко мне.
— А ты с каких пор стукачом подрабатываешь? Или у великого Баринова слишком много времени для того, чтобы сидеть и рассматривать чужие досье? — спокойно и мягко уточнила я, насмехаясь над бывшим мужем.
Потому что мне казалось: с его отсутствующим общением на протяжении пяти лет сейчас рассказывать о том, что он решил там что-то узнать, — ну просто глупо.
Пять лет он ничего не узнавал.
Пять лет ему не было дела ни до Волкова, ни до детей, ни уж тем более до меня.
Странно.
А время у Баринова — золотое. Настолько, что даже странно, как он умудрился в своём плотном графике найти часы на любовницу.
— Играешь? Шалишь?
Влад улыбнулся, склонив голову к плечу, той самой нежной улыбкой, которая говорила о том, что он всё про этот мир знает, но, так и быть, готов посмотреть на очередной спектакль.
— Я тебя не понимаю, — честно призналась я и сделала шаг назад. — То ты рассуждаешь о том, что не будешь возвращать семью, то мне звонит твоя юристка, рассказывает о том, что нам надо встретиться, то вот ты сам приезжаешь. У тебя биполярное расстройство? — предположила я очевидное и опустила глаза на свои туфельки.
Дрожь в голосе надо бы убрать...
— Послушай, у нас с тобой был самый чудесный брак, который только можно было представить. Настолько чудесный, что мне было абсолютно неважно, о чём мне говорят люди и с чем я могла столкнуться в нашей с тобой жизни. Я, как дура, верила во всё, что ты мне показывал, говорил. Но наш брак кончился. Если ты хочешь общаться с детьми, у тебя есть время, которое определил суд. Попробуй сначала так? Но в любом другом случае я не вижу смысла для наших с тобой встреч.
Влад прошёлся по мне оценивающим взглядом, словно бы выискивая, что же такого могло во мне измениться, раз я ему сейчас отповедью отвечала на все претензии.
— От меня не уходят. От меня можно уйти, только если я сам отпущу. Ты же это помнишь.
И от этого мороз по коже прошёлся.
Влад — темпераментный мужчина.
И очень в себе уверенный.
За исключением одного раза, когда ему показалось, что один из его коллег как-то неправильно посмотрел на меня во время благотворительного вечера. С коллегой он разговаривал отдельно. А со мной он не разговаривал, он любил.
— Ты такая глупая. Неужели ты считаешь, что я, увидев симпатию другого мужчины к тебе, повешу на тебя ярмо, окружу охраной и буду отслеживать каждый твой шаг? Нет, родная. Я влюблю тебя так, что тебе просто никто другой никогда не будет нужен. И уйти ты от меня сможешь только тогда, когда я тебя сам отпущу.
Мне на тот момент — восторженной идиотке — это казалось таким романтичным. А сейчас я понимала, что так рассуждает манипулятор и абьюзер.
— У тебя ребёнок родился? — спросила я, желая пройти по больному.
Влад ничего не ответил. Наблюдал за мной, и когда его взгляд наткнулся на подъездную дверь, он объяснил:
— Тебя это не должно волновать. Единственное, что может сейчас тебя заботить, — это наши дети. И вот с ними-то я хотел бы пообщаться.
— Ты прекрасно с Милой общался.
— Мила — не единственный мой ребёнок. Я хочу видеться с Арсением. Я хочу поговорить с Еленой. Елена, знаешь ли, даже несмотря на свой возраст, сделала вид, будто бы отца у неё никогда не было. Это обижает.
— Её тоже обижали с твоей стороны молчание и равнодушие. А ещё ни одного поздравления с Новым годом и Рождеством.
Влад развёл руки в стороны.
— Не надо было уезжать. Я как-то немного стеснён во времени.
— Ну, время на любовницу ты всегда находил. Я своё слово сказала. Хочешь с детьми пообщаться? У нас с тобой есть решение суда. Общайся только при условии того, что дети сами захотят с тобой общаться. И да, кстати. Надумаешь Милу накручивать по поводу того, что ты у нас здесь такой правильный и хороший, знай, что я вполне готова потерять свой комфорт, своё спокойствие и разрешить Миле жить с тобой. Как ты на это смотришь? У тебя есть возможности присматривать за подростком? Или скинешь её на нянек и бабушек?
В глазах Влада мелькнула тень недовольства. Он приподнял лицо, стиснул челюсти так, что вся шея напряглась.
— Ты только скажи. Я с Милой поговорю. Она просто так сильно тебя защищает. Она так свято верит в то, что папа у нас самый лучший, что мне кажется, стоит отпустить её к тебе. Я знаю, она хочет с тобой жить. Я знаю, что она недовольна была эти пять лет. Она мне, в принципе, и никогда не говорила обратного и не скрывала своих истинных чувств.
Это было больно.