Магнит ненависти. Соперники

— Я не играю, — ответил он. И сделал что-то пальцами — что-то, от чего моё тело выгнулось дугой, и я вцепилась в простыню, и звук, который я издала, был таким, что я порадовалась тонким стенам общежития — пусть слышат, мне плевать, мне на всё плевать.

— Господи, Алекс...

— Скажи ещё раз.

— Что?

— Моё имя. Так, как ты его говоришь.

— Алекс... — Я закрыла глаза. Его пальцы — внутри меня, медленные, точные, беспощадные. — Алекс, пожалуйста...

— Пожалуйста — что?

— Пожалуйста — ты. Весь. Сейчас.

Он остановился. Поднял голову. Посмотрел на меня — снизу, от моего живота, с губами, которые были мокрыми от меня, — и этот взгляд, этот чёртов взгляд, тёмный, голодный, нежный одновременно, — был порнографичнее любого прикосновения.

— Уверена? — Спросил он. Потому что всегда спрашивал. Каждый раз. Даже когда ответ был очевиден, даже когда моё тело кричало «да» громче, чем мой голос.

— Да, — сказала я. — Да. Да. Да.

Четыре раза. По одному — за каждый день, который мы чуть не потеряли.

Он поднялся. Стянул оставшееся. Я — своё. Мы раздевались быстро, нетерпеливо, путаясь в ткани, смеясь — нервно, задыхающимися смешками, которые были больше от напряжения, чем от веселья.

И потом — наконец — ничего больше не было между нами.

Кожа к коже. Его тело — на моём, вокруг моего, внутри моего. Он вошёл — не медленно, не осторожно, как в первый раз. Одним движением — глубоким, полным, от которого у меня вырвался крик. Не от боли. От того, что пустота — та самая, которая жила во мне годами — наконец заполнилась.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Я открыла глаза. Не замечала, что закрыла.

Его лицо — над моим. Близко. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую тень, каждую золотую искру в тёмных глазах. Его руки — по обе стороны от моей головы, пальцы — в моих волосах, сжимающие, удерживающие.

— Вижу тебя, — прошептала я.

Потому что видела. Не тело — хотя тело было красивым, сильным, моим. Его. Мальчика со сломанным запястьем. Подростка, который не плакал. Мужчину, который сказал «я люблю тебя» — и не отвёл глаз.

— Вижу тебя, — повторила я.

И он — сломался. Не стена, не маска, не контроль. Что-то последнее — то, что он держал даже в первую нашу ночь, даже когда шептал моё имя, даже когда думал, что отпустил всё. Не всё. Было ещё что-то — последний замок, последний засов, последний «а вдруг».

Он отпустил.

И начал двигаться — не как спортсмен, не как любовник, который знает технику и контролирует ритм. Как человек. Живой, несовершенный, отчаянный человек, который вкладывал в каждое движение всё — любовь, страх, злость на мир, благодарность за неё, за эту женщину, которая не ушла, не сбежала, не отреклась.

Я двигалась — ему навстречу. Бёдра, руки, дыхание — всё синхронно, всё в унисон, как будто наши тела знали друг друга дольше, чем мы сами. Мои ноги — обвили его. Мои руки — на его спине, ногти — впивались, царапали, оставляя следы, которые он будет носить завтра под рубашкой, и эта мысль — что я оставляю на нём отметины, что он будет помнить меня кожей — была почти невыносимой.

— Быстрее, — прошептала я. Не попросила — потребовала. Потому что нежность была потом, нежность была в первый раз, а сейчас — сейчас мне нужно было другое. Огонь. Буря. Он — весь, без остатка, без оглядки.

Он послушался. Быстрее. Глубже. Жёстче. Кровать стучала о стену — ритмично, громко, непристойно. Мне было плевать. Мне было плевать на стены, на соседей, на весь мир за пределами этого матраса.

Потому что мир — сузился. До его глаз. До его дыхания — рваного, горячего, на моих губах. До звуков, которые мы издавали — несовершенных, животных, честных. До ощущения — его внутри меня, каждый удар — как сердцебиение, каждый — как «я люблю тебя» на языке тела.

— Софи... — Его голос — сорванный, неузнаваемый. — Я не могу... долго…

— Не надо долго, — прошептала я. — Просто — не отпускай.

Он не отпустил.

Его рука — между нами. Пальцы — там, где я горела сильнее всего. Точно, безошибочно — он знал уже, запомнил с первого раза, и это знание — интимнее, чем секс, интимнее, чем нагота, — довело меня до края.

Я падала — медленно, потом быстро, потом — обрушением, лавиной, всем сразу. Мир — белый, звенящий, невыносимо яркий. Моё тело — не моё, его, общее — выгнулось, замерло, и я закричала — в его плечо, в его кожу, кусая, чтобы не кричать слишком громко, но всё равно — громко, и он чувствовал мой крик зубами, я знала, потому что его тело ответило — резко, судорожно, глубоко.

Он произнёс моё имя. Не прошептал — произнёс. Вслух. Как молитву, как якорь, как единственное слово, которое имело значение.

И рухнул.

На меня, в меня, вокруг меня. Тяжёлый, горячий, мокрый от пота. Я обняла его — руками, ногами, всем, чем могла, — и держала.

Кровать перестала стучать.

Тишина.

Глубокая. Послештормовая. Та, в которой слышно, как оседает пыль и мир собирается заново — медленно, осторожно, по кирпичику.