Страница 98 из 116
Глава 42
София
Он сказал, что любит меня.
Не шёпотом. Не в темноте. Не спящей — мне, проснувшейся, заплаканной, стоящей посреди разгромленной комнаты с пустой сумкой в углу.
Сказал — и мир изменился. Не починился, не стал идеальным, не засиял радугой. Изменился — как меняется акустика комнаты, когда открываешь окно. Те же стены, тот же потолок. Но воздух — другой. Звук — другой. Ты — другой.
Я любила его. Давно. С того дурацкого вечера, когда он разлил на меня вино — красное, между прочим, на белую блузку — и вместо извинения сказал: «У вас интересный характер». Не «простите». Не «я куплю новую». «У вас интересный характер». Как будто я — не девушка с пятном на груди, а экспонат, который его заинтересовал.
Я тогда хотела его убить. А потом — хотела его поцеловать. А потом — хотела и того, и другого, и жила в этом противоречии месяцами, пока он не поцеловал меня на крыше и не разрушил все мои защитные механизмы одним прикосновением.
И вот — мы стоим. В моей комнате. Его руки — на моей талии. Мои — на его груди. Между нами — признание, которое висит в воздухе, как нота, которую ещё не отпустили.
— Скажи ещё раз, — попросила я.
Не потому, что не слышала. А потому что хотела — ещё раз. И ещё. И ещё. Потому что двадцать лет моей жизни эти слова были условными — «я люблю тебя, если ты будешь хорошей девочкой», «я люблю тебя, если ты познакомишь меня с нужными людьми», «я люблю тебя, но у любви есть цена». И вот — впервые — безусловные. Просто так. Без «если». Без мелкого шрифта внизу контракта.
— Я люблю тебя, — сказал он. И голос не дрогнул. Как будто повторение делало слова крепче. Как будто каждый раз, произнося их, он забивал ещё один гвоздь — в стену, которую строил вокруг нас. Не чтобы запереть — чтобы защитить.
— Я тоже тебя люблю, — сказала я.
И поцеловала его.
Это было не как в первый раз.
Первый раз — нежность. Исследование. Медленный танец двух людей, которые боялись сломать друг друга.
Это — другое. Это — шторм.
Я целовала его так, будто мир горел. Будто за дверью — не коридор общежития, а пропасть, и единственный способ не упасть — держаться за него. Губами, руками, всем телом, каждой клеткой, которая кричала: ты — мой, мой, мой, и никто — ни отец, ни таблоид, ни весь проклятый мир — не заберёт тебя.
Он отвечал — с той же силой, с тем же отчаянием. Его руки — на моей спине, на пояснице, на бёдрах — жадные, горячие, срывающиеся. Не как в первый раз — не осторожные, не исследующие. Требующие. Как руки человека, который чуть не потерял — и теперь держит так, будто от этого зависит жизнь.
Мы двигались по комнате — я не замечала куда. Спиной — в стену. Его тело — прижало к ней, горячее, тяжёлое. Моя нога — обвила его бедро. Его рука — подхватила, поддержала. Фотография на стене — та, с Бэллой — упала. Стекло не разбилось. Мне было всё равно.
— Кровать, — выдохнула я.
— Узкая, — выдохнул он.
— Плевать.
Он оторвал меня от стены. Два шага — и мы упали на кровать. Она скрипнула — жалобно, протестующе, не рассчитанная на двоих, — но выдержала.
Я была сверху. Он — подо мной. Его волосы — растрёпанные, глаза — тёмные, зрачки — огромные, поглотившие всю радужку. Его грудь — вздымалась под моими ладонями, и я чувствовала его сердцебиение — бешеное, сбивчивое, отчаянное.
Моё — такое же.
Я стянула футболку через голову. Одним движением. Без стеснения, без паузы, без той секунды, когда думаешь — а вдруг он не... а что, если я не...
Нет. Не сегодня. Сегодня — без сомнений. Без страхов. Без маленькой девочки, которая боится быть недостаточно хорошей. Сегодня — только я. И он. И это.
Его взгляд — на мне. Тяжёлый, обжигающий. Он смотрел так, будто видел впервые, — хотя видел уже. Знал уже. Но каждый раз — я видела это — для него было как первый.
— Иди сюда, — сказал он хрипло.
Я наклонилась. Поцеловала его — в губы, в шею, в ту точку за ухом, от которой он всегда — всегда — вздрагивал.
Он вздрогнул. Застонал — глухо, задушенно, — и перевернул меня. Резко, сильно, с той контролируемой мощью, которая будоражила и пугала одновременно. Секунда — и я на спине, а он — надо мной. На локтях. Его лицо — в сантиметрах от моего.
— Твоя очередь, — прошептала я.
Он не ответил. Ответил — по-другому.
Его губы — на моей шее. Не нежно. Жёстко. Открытый рот, горячее дыхание, лёгкое касание зубов — и я выгнулась так, что затылок вдавился в подушку. Звук, который вырвался из моего горла, — я не узнала. Не стон. Что-то глубже. Первобытнее. Звук, который делает тело, когда перестаёт притворяться цивилизованным.
— Алекс...
— Тише, — сказал он. И целовал дальше — ниже, по ключице, по ложбинке между грудей, по коже, которая горела под его губами, как бумага, поднесённая к огню.
Я вцепилась в его рубашку. Потянула — нетерпеливо, рвано. Пуговицы — одна отлетела, я слышала, как она стукнула об пол, — остальные я расстегнула, потому что разорвать его рубашку было бы красиво, но непрактично, а я — даже в этом состоянии — оставалась немного практичной.
Совсем немного.
Рубашка — прочь. Его кожа — под моими ладонями. Горячая, гладкая, натянутая на мышцы, которые двигались при каждом его движении. Шрам на плече — я провела по нему пальцем, не целуя, не останавливаясь, просто — касаясь, признавая, принимая.
Он замер. На секунду. Посмотрел на меня — и в его глазах было то, от чего перехватывало дыхание. Не желание — хотя желание было, очевидное, ощутимое, вжимающееся в моё бедро. Другое. Благодарность. За то, что я трогаю его шрамы, не спрашивая. За то, что не отвожу взгляд. За то, что принимаю — всё. Целиком. Без ремонта.
— Я люблю тебя, — сказал он снова. Хрипло. Сорванно. Как клятву, которую дают на поле боя, когда не знаешь, будет ли завтра.
— Покажи, как сильно, — ответила я.
И он показал.
Это было — отчаянно.
Не нежно, не аккуратно, не «давай-не-торопиться». Отчаянно — как последний вдох перед погружением. Как прыжок без парашюта. Как слова, которые произносишь, зная, что их нельзя забрать обратно.
Его руки — везде. На моей груди — уверенные, жадные, знающие, где нажать, где погладить, где сжать так, чтобы я забыла собственное имя. На животе — пальцы скользили вниз, по линии, которая вела к той точке, где всё сосредоточилось, где каждое прикосновение было как удар тока.
Я стянула с него ремень. Он помог — одной рукой, не отрывая другой от моего тела, не прекращая того, что делал, не давая мне ни секунды передышки.
— Ты нечестно играешь, — выдохнула я.