Страница 97 из 116
— Мне не плевать — только на тебя, — сказал я. — На то, как ты смеёшься. Как читаешь Чехова вслух, когда думаешь, что я не слышу. Как ешь мороженое — ложкой, а не из стаканчика, потому что «так вкуснее, Алекс, ты не понимаешь». Как морщишь нос, когда злишься. Как целуешь мои шрамы. Как говоришь: «Тогда будет» — и я верю, потому что ты — единственный человек, которому я верю.
Она плакала. Молча. Мои ладони — на её лице. Её слёзы — на моих руках. Тёплые, солёные, настоящие.
— Я не дам тебе уйти, — сказал я. — Не потому, что ты — моя собственность. Не потому, что я решаю за тебя. А потому что ты — мой дом. Единственный дом, который у меня когда-либо был. И я не готов его потерять. Не сейчас. Не из-за людей, которые не стоят твоих слёз.
Тишина.
Она подняла руки. Положила на мои — те, что держали её лицо. Её пальцы — маленькие, холодные, дрожащие — легли поверх моих и сжали.
— Ты правда любишь меня? — Прошептала она. И в этом вопросе — не кокетство, не проверка. Настоящий вопрос. Вопрос девочки, которую отец научил, что любовь — это условие. Что любовь — это «если ты сделаешь это — тогда». Что любовь — это валюта, а не дар.
— Правда, — сказал я. — Без условий. Без «если». Без «пока». Просто — люблю. И буду любить завтра. И послезавтра. И когда все таблоиды мира напишут обо мне гадости. И когда твой отец продаст ещё десять интервью. И когда мой отец пришлёт ещё сто юристов. Буду — любить.
Она сломалась.
Не красиво, не кинематографично. По-настоящему. Всхлип — первый, громкий, рваный — вырвался из неё, как пробка из бутылки. И за ним — второй. Третий. Она плакала — в мои ладони, в мою грудь, в мою рубашку, которая стала мокрой за секунды. Плакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались.
Я обнял её. Прижал к себе. Одной рукой — за спину, другой — за голову, пальцами — в мокрые, рыжие, мои волосы. Она вцепилась в мою рубашку — обеими руками, как тонущий — в спасательный круг.
— Я тоже, — прошептала она. В мою грудь. Глухо, мокро, еле слышно. — Я тоже тебя люблю. Давно. С самого начала. С того дурацкого вечера, когда ты разлил на меня вино и даже не извинился.
— Я извинился.
— Через двадцать минут! После того как сказал, что у меня «интересный характер»!
— Это был комплимент.
— Это было оскорбление!
Мы стояли — обнявшись, в крошечной комнате общежития, среди разбросанных вещей и раскрытой сумки. Она плакала и смеялась одновременно. Я держал её и чувствовал — как внутри, в том месте, где раньше была пустота, — теперь было полно. Переполнено. Через край.
— Убери сумку, — сказал я.
— Что?
— Убери. Чёртову. Сумку.
Она отстранилась. Посмотрела на меня — заплаканная, красноносая, с волосами, прилипшими к мокрым щекам. Самая красивая женщина, которую я видел.
И улыбнулась.
Той улыбкой. Маленькой. С ямочкой.
— Ладно, — сказала она.
Она подошла к кровати. Взяла сумку. Перевернула. Вещи — футболки, книги, зарядка — вывалились обратно на покрывало. Сумка — пустая — полетела в угол.
— Доволен? — Спросила она.
— Нет, — сказал я. — Иди сюда.
Она подошла. Я обнял её снова. Не крепко — нежно. Так, как обнимают то, что нашёл после долгих поисков.
Мы стояли.
За окном — город, который судил нас. Отцы, которые предавали. Юристы, которые угрожали. Таблоиды, которые врали. Мир, который не верил в то, что два сломанных человека могут починить друг друга.
Мир ошибался.
— Что теперь? — Спросила она тихо.
— Теперь — мы, — сказал я. — Вместе. Против всего.
Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах — мокрых, красных, невозможных — я видел всё, что мне нужно было видеть.
Не страх. Не сомнение.
Огонь.
— Вместе, — повторила она.
И я поцеловал её. Медленно. Нежно. Так, как целуют человека, которого только что чуть не потеряли. С привкусом слёз и мороженого — откуда мороженое? неважно — и обещания, которое я собирался сдержать.
Потому что я — Алекс Северов. Я не умею проигрывать.
И я точно не собирался проиграть её.