Магнит ненависти. Соперники

Вера Павловна смотрела на меня. Долго. Её взгляд — не осуждающий. Не сочувствующий. Изучающий. Взгляд режиссёра, который смотрит на актрису и решает — выдержит ли роль.

— Я прочитала статью, — сказала она.

— Ммм.

— И видела пресс-конференцию Северова.

— Ага.

— И получила звонок от юриста Северовых. Сегодня утром.

Я замерла.

— Юрист... Северовых?

Вера Павловна сняла очки. Протёрла. Привычка — та же, что у Аркадия Петровича. Может, все юристы и профессора старой закалки протирают очки, когда собираются сказать что-то, от чего мир перевернётся.

— Не Аркадий Петрович, — уточнила она. — Другой. Со стороны отца Алекса. Евгений... не помню отчества. Молодой, наглый, в дорогом костюме. Он приходил сюда. В девять утра. Ко мне.

Я не дышала.

— Зачем?

— Он передал послание. — Вера Павловна надела очки. Посмотрела на меня — прямо, без уклонения. — От семьи Северовых.

— Какое послание?

Пауза. Длинная. Невыносимая.

— Они хотят, чтобы ты публично отреклась от отношений с Алексом.

Мой мир — остановился.

Не замедлился. Не покачнулся. Остановился. Как плёнка, зажёванная проектором. Один кадр — застывший, неподвижный, абсурдный.

— Что? — Прошептала я.

— Публичное заявление. Официальное. О том, что между тобой и Алексом Северовым нет и не было отношений. Что фотографии — вырваны из контекста. Что вы — просто знакомые.

— Но это... это ложь.

— Да, — согласилась Вера Павловна спокойно. — Это ложь.

— Зачем?

— Скандал. Статья. Твой отец. Всё это — токсично для бренда Северовых. Совет директоров — через четыре дня. Если выяснится, что наследник компании связан с дочерью человека, который работает на Вернова...

— Я не работаю на Вернова!

— Ты — нет. Но твой отец — да. И для совета директоров разницы нет.

Я сидела на жёстком стуле и чувствовала, как мир, который я с таким трудом собирала, — разваливается. Снова. Опять. Кусок за куском, как декорация, которую разбирают после спектакля. Задник. Кулисы. Рампа. Ничего не остаётся — только пустая сцена и ты на ней.

— Взамен, — продолжила Вера Павловна, — они не будут судиться.

— Судиться? С кем? За что?

— С твоим отцом. За клевету, за соучастие в кампании Вернова, за всё, что можно притянуть. Юрист был... красноречив. Сказал, что доказательств достаточно, чтобы разорить вашу семью. Не что у вас есть что разорять, но...

— Но угроза — понятна, — закончила я.

— Да.

Тишина.

За окном — двор университета. Студенты — сидели на скамейках, курили, смеялись. Нормальная жизнь. Жизнь, от которой я была отделена стеклом — невидимым, звуконепроницаемым, непробиваемым.

— Алекс знает? — Спросила я.

— Не думаю. Юрист пришёл от отца. Не от Алекса.

Отец Алекса. Дмитрий Северов. Человек, который сказал сыну: «Ты позоришь фамилию». Человек, который строил империю и не заметил, как сломал ребёнка.

Конечно. Конечно, это он. Не Алекс. Алекс бы никогда — никогда — не сделал этого. Алекс держал мою руку в машине. Алекс говорил: «Вместе». Алекс — шептал что-то в мои волосы, когда думал, что я сплю.

Но его отец — другое дело. Его отец решал проблемы. Эффективно. Хирургически. Без анестезии.

И сейчас — проблемой была я.

— Вера Павловна, — сказала я. — Что мне делать?

Она смотрела на меня. Долго. С тем выражением, которое я видела только однажды — когда после первого семестра я пришла к ней и сказала: «Может, я не создана для сцены». Она тогда молчала так же долго. А потом сказала: «Создана. Но сцена — это не только аплодисменты. Это ещё и освистывание. Вопрос — выдержишь ли».

— Я не буду говорить тебе, что делать, — сказала она. — Ты — взрослый человек. Но я скажу тебе то, что говорю всем своим студентам. — Она наклонилась вперёд. — Правда — единственное, что имеет значение. На сцене и в жизни. Всё остальное — декорации.

— А если правда — разрушит всё?

— Тогда, значит, «всё» было построено на лжи. И не стоило того, чтобы стоять.

Я вышла из кабинета.

Коридор — пустой, гулкий. Мои шаги — звук, которому не нужен был зритель. Я шла — и думала. Не о статье. Не о комментариях. Не об отце, который продал меня за чек от Вернова.

Я думала об Алексе.

О его лице — когда он узнает. О его глазах — когда поймёт, что его отец пытается убрать меня из его жизни. О его руках — которые сожмутся в кулаки, как всегда, когда он не знает, куда деть боль.

О его голосе — когда он скажет: «Я не позволю».

И о моём голосе — когда я отвечу.

Что — я ещё не знала.

Телефон зазвонил. Алекс. Двенадцатый звонок за утро.

Я посмотрела на экран. На его фото — смеющееся, украденное, моё.

И взяла трубку.

— Привет, — сказала я. И мой голос — сломался. Прямо на этом слове. На этих шести буквах. Вся броня, вся игра, вся «девушка-которой-всё-равно» — рассыпалась.

— Софи. — Его голос. Низкий, хриплый, испуганный. — Софи, я только что узнал. Я еду. Я…

— Алекс, — перебила я. — Нам нужно поговорить.

Тишина.

— О чём?

— О твоём отце. О том, чего он хочет. И о том, что я собираюсь с этим сделать.

Пауза. Короткая. Острая.

— Что он сделал? — спросил Алекс. И в его голосе — лёд. Тот самый, который я слышала однажды — в баре, когда он сказал бугаю: «Не трогай её». Лёд, под которым — магма.

— Приезжай, — сказала я. — Я расскажу.

Я стояла в пустом коридоре университета — одна, с телефоном в руке, с разбитым сердцем и целым позвоночником.

Отец предал. Мир осудил. Семья Алекса хотела, чтобы я исчезла.

Но я — стояла.

Потому что Вера Павловна была права. Правда — единственное, что имеет значение.

И моя правда была простой: я люблю его. И никакой юрист в дорогом костюме не заставит меня от этого отречься.