Магнит ненависти. Соперники

Глава 41

Алекс

Кабинет отца пах деньгами и властью.

Не буквально — буквально он пах кожей кресел, дубовыми панелями и тем одеколоном за восемьсот евро, который отец заказывал из Лондона. Но для меня — с детства, с первого раза, когда меня привели сюда в пять лет и посадили на стул, который был мне велик, — этот кабинет пах одним: контролем.

Отец стоял у окна. Спиной ко мне. Руки — за спиной, пальцы сцеплены. Поза полководца, обозревающего поле битвы. Я знал эту позу. Вырос под ней. Она означала: «Я уже принял решение. Ты здесь, чтобы выслушать».

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я не сел. Остался стоять у двери. Мои руки — по бокам, кулаки сжаты. Поза бойца. Тоже привычная. Тоже его наследство.

— Ты послал юриста к её преподавателю, — сказал я.

Не вопрос. Констатация. Как он учил — никогда не спрашивай, если знаешь ответ.

Отец обернулся.

Дмитрий Александрович Северов. Пятьдесят четыре года. Седые виски, жёсткий подбородок, глаза — мои глаза, та же форма, тот же цвет, но без того, что София называла «тёплом». Холодные. Аналитические. Глаза человека, который видел мир как шахматную доску и людей — как фигуры.

— Я решаю проблему, — сказал он. — Как всегда.

— Она — не проблема.

— Она — дочь человека, который работает на Вернова. Это — определение проблемы.

— Она — не её отец.

— Для совета директоров — разницы нет.

Те же слова. Слово в слово — то, что сказала Вера Павловна. Я стиснул зубы. Челюсть заболела — привычная боль, знакомая, почти уютная.

— Ты просил её отречься от меня, — сказал я. — Публично. С заявлением. Как будто она — ошибка, которую нужно исправить.

— Я просил её быть разумной. Есть разница.

— Нет. Нет разницы. Ты угрожал ей судом. Через юриста, которого она никогда не видела. В кабинете её наставницы — единственного человека в университете, чьё мнение ей важно. Ты хотел, чтобы ей стало стыдно. Чтобы она почувствовала себя — грязной.

— Я хотел, чтобы она поняла масштаб ситуации.

— Она понимает! — Мой голос поднялся. Я не хотел — но поднялся. Рикошетом от дубовых панелей, от книжных полок, от портрета деда над камином. — Она понимает лучше, чем ты. Потому что она — внутри этой ситуации, а ты — снаружи, в своём кабинете, со своим одеколоном, со своими чёртовыми решениями!

Тишина.

Отец смотрел на меня. Без гнева — с чем-то, что я не сразу распознал. Удивление. Мой отец — удивлён. Я кричал на него, может быть, третий раз в жизни. Первый — когда мне было двенадцать, и он заставил меня тренироваться со сломанным запястьем. Второй — когда мне было семнадцать, и я узнал, что мама не приедет на день рождения, потому что он попросил её не приезжать.

Третий — сейчас. Из-за женщины, которую он считал проблемой.

— Сядь, — повторил он. Тише. Опаснее.

— Нет.

Дверь кабинета открылась.

Максим.

Мой старший брат — двадцать пять лет, копия отца, но с маминой улыбкой, которую он почти никогда не использовал. Максим — вице-президент компании. Человек, который носил костюмы как вторую кожу и говорил языком биржевых сводок. Человек, которого я уважал и не понимал одновременно.

Он вошёл — спокойно, без стука, как будто этот кабинет принадлежал ему так же, как отцу. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.

— Я слышал, — сказал он. — Через стену. Вы не очень-то тихие.

— Максим, это не твоё... — начал отец.

— Моё, — перебил Максим. Спокойно. Без вызова. С той уверенностью, которую я видел у него на переговорах — тихой, непробиваемой, как бетонная стена в бархатной обивке. — Моё — потому что это касается семьи. И компании. И моего брата.

Он посмотрел на меня. Потом — на отца. И сказал то, чего я не ожидал услышать. Никогда. Ни в одной версии этого разговора, которую я проигрывал в голове по дороге сюда.

— Хватит, — сказал он. — Хватит контролировать его жизнь.

Отец — впервые на моей памяти — не нашёлся с ответом. Мгновение. Всего мгновение — но я увидел. Трещину. Микроскопическую, почти невидимую трещину в монолите, которым был Дмитрий Александрович Северов.

— Максим... — начал он.

— Нет, послушай. — Максим отошёл от двери. Встал посередине кабинета — между мной и отцом. Не разделяя — соединяя. Мост. — Ты послал юриста к двадцатилетней девочке. К студентке. К человеку, который ничего тебе не сделал — кроме того, что влюбился в твоего сына. Ты угрожал ей. Её наставнице. Ты хотел, чтобы она отреклась от Алекса — публично, унизительно, — чтобы спасти репутацию компании.

— Я спасаю семью, — сказал отец.

— Ты разрушаешь семью! — Максим повысил голос. Впервые. Я видел, как отец дёрнулся — физически, как от удара. — Ты разрушаешь её — одним решением за другим. Ты сломал Алексу детство своими тренировками. Ты выгнал маму. Ты превратил нас в солдат — послушных, эффективных, одиноких. И теперь — когда Алекс наконец нашёл человека, который...

Он остановился. Посмотрел на меня. В его глазах — что-то, чего я никогда не видел. Не жалость — для жалости мой брат был слишком гордым. Уважение. Тихое, неловкое уважение старшего к младшему.

— Когда он наконец нашёл кого-то настоящего, — закончил Максим, — ты хочешь это отнять. Ради цифр. Ради совета директоров. Ради людей, которые через год забудут твоё имя.

Тишина.

Тяжёлая, вязкая, как расплавленный свинец. Я стоял у двери и не мог пошевелиться. Мой брат — мой молчаливый, сдержанный, идеальный брат — только что встал на мою сторону. Впервые в жизни — не на сторону отца.

Отец сел. Медленно. В своё кресло — кожаное, огромное, в котором он выглядел королём. Но сейчас — сейчас он выглядел уставшим. Просто уставшим. Человеком за пятьдесят, который строил империю и не заметил, как потерял сыновей.

— Совет проголосует против нас, — сказал он. Тихо. Без напора. — Если скандал не утихнет — Вернов получит большинство. И всё, что я строил тридцать лет...

— Тогда мы будем бороться, — сказал Максим. — Как семья. Но не за счёт людей, которые нам дороги.

— Она вам дорога? — Отец посмотрел на меня. — Эта девочка?

Мне дорога. Не «вам» — мне. Но я не стал поправлять. Не сейчас.

— Да, — сказал я. — Дорога.

Он смотрел на меня. Долго. Я выдержал взгляд — не отвёл, не моргнул. Двадцать один год тренировок — не на дорожке, а здесь, в этом кабинете, под этим взглядом — научили меня одному: не отступать.

— Мама знает? — Спросил отец.

— Мама знает, — раздался голос от двери.

Мы обернулись — все трое. Одновременно. Как по команде.