Страница 93 из 116
— Это не комплимент. Это приговор. Ты знаешь, как это выглядит. Ты специально подобрал слова так, чтобы все поняли между строк.
— София, ты преувеличиваешь. Люди забудут через неделю. А то, что я получил от Вернова, — не забудется. Это — инвестиции. В будущее. В твоё в том числе. Ты ещё скажешь мне спасибо.
Я засмеялась.
Нет — меня засмеяло. Помимо воли, помимо логики, помимо всего. Смех вырвался — сухой, хриплый, похожий на кашель. Смех человека, который наконец-то увидел картину целиком. Все кусочки мозаики — встали на место. Щёлк. Готово. Портрет отца, выполненный в технике «предательство»: масло на холсте, рама золотая.
— Спасибо? — Переспросила я. — За что? За то, что ты продал меня? За то, что весь мир теперь думает, что я — шлюха, которая спит за деньги? За то, что мои однокурсники — утром, сегодня — будут смотреть на меня и думать: «А вдруг правда?»
— Ты драматизируешь. Ты всегда драматизируешь. Вся в мать.
И вот — этим. Не обвинениями, не предательством, не таблоидом. Этим — «вся в мать» — он добил.
Потому что мама — единственный человек, который любил меня просто так. Без условий. Без «если ты сделаешь это — тогда я буду тебя любить». Мама, которая работала на двух работах, чтобы я могла учиться. Мама, которая плакала, когда я поступила в театральный. Мама, которую он бросил, когда я была ребёнком, и использовал как оружие всякий раз, когда хотел меня ранить.
— Не смей, — сказала я. — Не смей говорить о ней.
— София...
— Мы закончили.
— Подожди. Ты не понимаешь. Вернов — серьёзный человек. Если ты будешь с Северовым — тебе будет хуже. Намного хуже. Я пытаюсь тебя защитить.
— Защитить? — Я засмеялась снова. Горько. — Ты — защитить? Ты даже от себя самого не можешь меня защитить.
— Я твой отец.
— Нет. Ты — человек, который когда-то был моим отцом. А потом решил, что это — невыгодно.
Я нажала «отбой».
Телефон лёг на кровать. Экран потемнел. Моё отражение в чёрном стекле — бледное, перекошенное, незнакомое.
Я не заплакала.
Не потому что была сильной. Потому что было слишком больно для слёз. Боль — за пределами плача, за пределами крика, за пределами всего. Тупая, глубинная, давящая, как камень на груди. Боль человека, который знал, что отец — предатель, но всё равно надеялся. Где-то, на самом дне, в том месте, куда не достаёт разум, — надеялся. Что однажды он позвонит просто так. Что скажет: «Я горжусь тобой». Что выберет её — не деньги, не выгоду, не Вернова.
Её.
Но он не выбрал.
И надежда — та маленькая, упрямая, живучая тварь, которая жила в моей груди с детства, — наконец сдохла.
Университет.
Я пошла. Не потому что хотела — потому что не пойти значило спрятаться. А прятаться я не умела. Не научилась. Может, стоило — но поздно.
Коридор. Девять утра. Студенты — группами, парами, поодиночке. Телефоны в руках. Экраны — светящиеся, мелькающие. Моё лицо — на половине из них. Я видела. Боковым зрением, тем самым, которое ловит движение раньше, чем мозг обрабатывает картинку.
Взгляды. Не все — но достаточно. Девушка из параллельной группы — блондинка, имя забыла — посмотрела на меня и быстро отвернулась. Двое парней у автомата с кофе — замолчали, когда я прошла мимо. Замолчали — и это было хуже, чем если бы заговорили.
Тишина вокруг меня. Та особенная тишина, которая окружает человека, о котором все знают что-то, чего он не хотел бы, чтобы знали. Тишина-аквариум. Ты — внутри. Они — снаружи. Стекло между вами. Звук не проходит, но взгляды — проходят.
Я шла по коридору — прямая спина, поднятый подбородок, шаг, который не замедлялся и не ускорялся. Актриса. Я — актриса. Это моя суперсила. Моя броня. Роль: «Девушка, которой всё равно». Я играла её безупречно.
Внутри — пепел.
— Софи!
Бэлла. Она бежала по коридору — в балетках, с сумкой, которая била её по бедру. Лицо — встревоженное, решительное. Лицо человека, который готов убивать.
— Я прочитала, — сказала она, хватая меня за руки. — Софи, я прочитала эту мерзость. Этот ублюдок. Этот жалкий, ничтожный...
— Не здесь, — сказала я. — Пожалуйста.
Она осеклась. Посмотрела — по сторонам, на лица, на телефоны. Поняла.
— Ладно, — сказала она тихо. — Ладно. Идём.
Мы шли рядом. Её рука — в моей. Маленькая, крепкая, горячая. Якорь. Второй за последние дни. Сколько якорей нужно человеку, чтобы не быть смытым течением? Два? Десять? Бесконечность?
У аудитории — Марк. Однокурсник. Хороший парень, безобидный, из тех, кто всегда предлагает помощь с реквизитом. Он стоял у двери и смотрел на меня — странно. Не зло. Не осуждающе. Любопытно. Как на экспонат в музее. «Посмотрите направо — девушка, которая якобы соблазнила миллиардера».
— Привет, Софи, — сказал он. — Ты... как?
— Отлично, — ответила я. — Спасибо.
Он кивнул. Отвёл взгляд. Неловко.
Аудитория. Я села на своё место — третий ряд, у окна. Бэлла — рядом. Лекция по истории театра. Профессор — Илья Маркович, семидесятилетний, с бородкой и привычкой цитировать Мейерхольда к месту и не к месту.
Он вошёл. Посмотрел на аудиторию. Его взгляд — скользнул по мне. Задержался. На секунду. Я видела — он знает. Конечно, знает. Весь университет знает.
— Доброе утро, — сказал он. — Сегодня мы поговорим о Станиславском. О правде. О том, что значит — быть честным на сцене.
Я смотрела в конспект. Не видела букв. Не слышала слов. Только — белый шум в голове. Статика. Помехи. Как сломанный телевизор, который показывает снег вместо картинки.
Телефон завибрировал. Сообщение.
Вера Павловна: «София, зайди ко мне после второй пары. Кабинет 412».
Вера Павловна. Моя наставница. Женщина, которая взяла меня на курс, когда никто не верил. Которая говорила: «У тебя есть дар — не предавай его». Которая была мне — не матерью, нет, но чем-то близким. Маяком. Ориентиром. Голосом, который говорил правду, когда все остальные врали.
Она хотела поговорить.
Я знала — о чём.
Кабинет 412. Двенадцать тридцать.
Вера Павловна сидела за столом — прямая, строгая, с серебряными волосами, собранными в узел. На столе — чашка чая, стопка бумаг, и — я увидела — планшет с открытой статьёй.
Моей статьёй.
— Садись, — сказала она.
Я села. Стул — жёсткий, деревянный. Тот самый, на котором я сидела на вступительном экзамене, когда читала монолог Нины Заречной и думала, что умру от страха.
Не умерла. Поступила.