Страница 92 из 116
Глава 40
София
Я узнала из интернета.
Не от Алекса. Не от Бэллы. Не от звонка, не от сообщения, не от шёпота за спиной. Из интернета — как все. Как двести тысяч незнакомых людей, которые прочитали это раньше меня, пока я спала.
Семь тридцать утра. Будильник. Телефон. Привычный жест — смахнуть уведомления, проверить сообщения, открыть ленту.
И мир — кончился.
Заголовок. Жёлтые буквы на чёрном фоне. Таблоид — не спортивный канал, не деловое издание, а настоящий, честный, бессовестный таблоид, который не притворяется журналистикой.
«ДОЧЬ МОШЕННИКА СОБЛАЗНИЛА НАСЛЕДНИКА СЕВЕРОВЫХ: скандальная связь на фоне семейного кризиса»
Фото. Моё лицо. Его лицо. Мы — на мосту. Тот самый закат. Тот самый поцелуй, который был моим, только моим, — выставленный напоказ, растиражированный, превращённый в товар.
Рядом — второе фото. Мой отец. Игорь Ларин. Улыбающийся. В костюме. В кресле — каком-то студийном, с логотипом телеканала за спиной.
Он дал интервью.
Мой отец — дал интервью.
Я нажала на статью. Пальцы не дрожали. Пока — не дрожали. Дрожь придёт позже. Сейчас — только холод. Ледяной, анестезирующий, как укол перед операцией, когда врач говорит «вы ничего не почувствуете», и ты знаешь, что он врёт.
«Игорь Горин, бизнесмен и отец Софии Лариной, в эксклюзивном интервью нашему изданию рассказал о непростых отношениях с дочерью и её связи с Алексом Северовым.
— Я люблю свою дочь, — заявил Горин. — Но я не могу закрывать глаза на то, что происходит. София всегда была... амбициозной девочкой. Она мечтала о сцене, о признании. И когда появился Алекс Северов — молодой, богатый, из влиятельной семьи — я, честно говоря, не удивился.
На вопрос журналиста, считает ли он, что его дочь использует Северова, Ларин ответил уклончиво:
— Я не хочу обвинять собственного ребёнка. Но факты говорят сами за себя. София познакомилась с Алексом вскоре после того, как я предложил ей помощь с карьерой. Я просил её лишь об одном — познакомить меня с нужными людьми. Она отказала. А через неделю — оказалась в постели с наследником тех самых людей. Совпадение? Может быть. Но я знаю свою дочь».
Я перестала читать.
Положила телефон. Медленно. Аккуратно. Как кладут бомбу — осторожно, чтобы не взорвалась.
И вдохнула.
Воздух вошёл в лёгкие — холодный, острый, как осколки стекла. Я считала: вдох — два — три — четыре. Выдох — два — три — четыре. Техника, которой научила Вера Павловна на первом курсе. «Если эмоция захлёстывает — дыши. Не думай. Не чувствуй. Просто дыши».
Вдох. Выдох. Вдох.
Не помогало.
Я взяла телефон снова. Открыла статью. Пролистала вниз — мимо фотографий, мимо цитат, мимо подзаголовков, кричащих «ПОДРОБНОСТИ», «ЭКСКЛЮЗИВ», «ШОКИРУЮЩИЕ ФАКТЫ» — к комментариям.
Зачем? Зачем я это делала? Тот же мазохизм, что вчера, когда Алекс читал заголовки в машине. Та же тяга к пропасти — заглянуть, увидеть дно, понять, насколько глубоко можно упасть.
Глубоко.
«Типичная охотница за деньгами. Папаша-мошенник, дочка-шлюха — яблоко от яблони».
«Бедный Алекс, сначала Кристина, теперь эта. Ему надо выбирать женщин тщательнее».
«А что вы хотели? Актриса. Они все такие — играют роли и в жизни».
«Посмотрите на неё — рыжая, симпатичная, знает, чем торгует. Классика».
«Ларин прав. Познакомилась с Северовым «случайно»? Ага. Как же».
«Мне её жалко, если честно. Отец — конченый мерзавец, выставил родную дочь на посмешище ради пиара».
Один. Один комментарий из пятисот — с сочувствием. Один голос — в хоре, который линчевал меня коллективно, анонимно, с удовольствием.
Я закрыла комментарии. Закрыла статью. Закрыла телефон.
И села на кровать.
Комната. Моя комната — маленькая, знакомая, безопасная. Книги. Фото с Бэллой. Засушенный цветок на стене — тот, который Алекс заметил вчера, но не спросил откуда. Одеяло, которое пахло им — кедром, цитрусом, теплом.
Всё — то же самое. Ничего не изменилось.
Изменилось — всё.
Телефон зазвонил.
Я посмотрела на экран. Алекс. Его фото — смеющееся, украденное, моё.
Я не взяла трубку.
Не потому, что злилась на него. Не потому, что не хотела слышать его голос. А потому что — если я сейчас услышу его голос, услышу «Софи, ты в порядке?» — я сломаюсь. Рассыплюсь. Прямо здесь, на этой узкой кровати, в этой крошечной комнате, в которой стены — слишком тонкие, чтобы за ними плакать.
А я не хотела плакать.
Не сейчас. Не из-за него. Не из-за отца, который — Отец.
Я набрала его номер.
Один гудок. Два. Три.
— Алло? — Его голос — бодрый, сытый, довольный. Голос человека, который хорошо выспался после удачного дня. — Софийка?
Софийка. Он назвал меня Софийкой. Так он называл меня в детстве — когда сажал на колени, когда читал сказки, когда обещал, что никогда не уйдёт. А потом — ушёл. И вернулся только тогда, когда ему понадобилось что-то.
— Зачем? — Спросила я.
Тишина. Короткая. Расчётливая. Я слышала, как он перестраивается — переключает регистры, подбирает тон. Профессионал. Манипулятор. Мой отец.
— Я так понимаю, ты видела интервью, — сказал он. Голос — мягче. Участливее. Отеческий. От этого голоса — тошнота, физическая, реальная, подкатившая к горлу.
— Зачем ты это сделал?
— Софийка, послушай...
— Не называй меня так.
Пауза.
— София, — он поправился, — я понимаю, что ты расстроена. Но ты должна понять — я оказался в сложной ситуации. Вернов...
— Вернов тебе заплатил, — сказала я. Не спросила. Сказала. Потому что знала. Потому что он — мой отец, и я знала его, как знают язык, на котором выросла: не по правилам, а по интонациям.
Молчание. Долгое. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Дыхание человека, которого поймали, но который не считает это проблемой.
— Это бизнес, — сказал он наконец. — Ничего личного.
Ничего личного.
Три слова. Мой отец — о родной дочери. Ничего личного. Как будто я — не человек, а строчка в контракте. Статья расходов. Пешка, которую жертвуют, потому что шахматист решил, что так выгоднее.
— Ты рассказал журналистам, что я — охотница за деньгами, — сказала я. Голос — ровный. Мёртвый. Тот голос, который я ненавидела в себе, но который был единственным, удерживавшим меня от крика. — Ты намекнул, что я сплю с Алексом ради карьеры. Ты вывалил наши отношения — мои, частные, не твои — на обложку таблоида. И ты говоришь — ничего личного?
— Я не говорил, что ты охотница. Я сказал — амбициозная. Это комплимент.