Страница 91 из 116
Машина. Парковка. Ярослав за рулём, Бэлла рядом, мы с Софией — на заднем сиденье. Кристина уехала отдельно — с Аркадием Петровичем, который повёз её давать показания.
Я откинулся на подголовник. Закрыл глаза.
Тело — ватное. Как после пятикилометрового заплыва. Или после боя, в котором пропустил все удары, но остался на ногах. Адреналин уходил — медленно, нехотя, — и на его месте оставалась пустота. Не та, утренняя — мёртвая, стеклянная. Другая. Тёплая. Пустота после шторма, когда волны утихли, и ты лежишь на берегу, и дышишь, и удивляешься тому, что жив.
София положила голову мне на плечо. Я почувствовал — тяжесть, тепло, запах её волос. Кофе и что-то цветочное. Мой запах.
— Ты был... — она подбирала слово.
— Ужасен?
— Великолепен.
Я открыл глаза. Посмотрел на неё.
— Я говорил как робот.
— Ты говорил как человек, который не прячется. Это — великолепно.
Ярослав смотрел на нас в зеркало заднего вида. Улыбался — той идиотской улыбкой, которую я раньше не понимал, а теперь — понимал. Бэлла держала его за руку на рычаге передач. Точно так же, как София утром держала мою.
Два брата. Две женщины. Одна война.
Телефон Ярослава зазвонил. Громкая связь.
— Ярик, это Аркадий Петрович. Следственный комитет принял заявление. Допрос Полтавского — сегодня вечером. Он готов сотрудничать.
— Отлично, — сказал Ярослав.
— Не отлично, — поправил юрист. Голос — напряжённый, чего я почти никогда от него не слышал. — Полтавский рассказал кое-что. До допроса. По дороге. Нервничал, говорил много.
— Что?
— Вернов знал, что Кристина может его сдать. Готовился. У него — запасной план.
Тишина в машине.
— Какой запасной план? — Спросил я.
— Он позвонил Игорю Горину. Двадцать минут назад. Полтавский слышал начало разговора.
Игорь Горин.
Имя упало в тишину, как камень в воду. И пошли круги — я видел их: на лице Ярослава — напряжение, на лице Бэллы — непонимание, на лице Софии — На лице Софии — ужас.
Тихий. Глубокий. Личный.
Потому что Игорь Горин — это её отец.
Я повернулся к ней. Она смотрела прямо перед собой. Лицо — белое. Губы — сжатые. Руки — на коленях, стиснутые в кулаки.
— Софи... — начал я.
— Не надо, — сказала она. Голос — ровный, мёртвый, тот самый, который я слышал утром у себя. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И — не надо.
Она повернулась ко мне. В её глазах — не страх. Не боль. Огонь. Тот самый, от которого не греются — от которого горят.
— Он хочет войну? — Сказала она тихо. — Он её получит.
Машина ехала по Москве. Город жил — равнодушный, огромный, чужой. За окнами — люди, машины, небо.
А внутри — четверо, которые только что выиграли битву.
И которые знали, что война — ещё не закончена.