Страница 89 из 116
Глава 39
Алекс
У нас было три часа.
Три часа — между звонком Кристины и пресс-конференцией, которую Ярослав организовал со скоростью, на которую способен только человек, выросший в семье, где кризис — это нормальное состояние среды.
Три часа — чтобы превратить катастрофу в контратаку.
Квартира Ярослава стала штабом. Большая, светлая, с панорамными окнами — полная противоположность моей тёмной берлоге. Бэллина толстовка висела на спинке стула. На кухне пахло кофе — четвёртый чайник за два часа. Кристинины документы лежали на столе — распечатки, скриншоты, таблицы. Восемьдесят семь страниц. Три месяца шантажа, разложенные по датам и суммам.
Я смотрел на них и не верил, что это — реально. Что эта аккуратная, педантичная документация ужаса — расписания звонков, скриншоты угроз, банковские переводы через подставные фирмы — собрана двадцатилетней девушкой, которую я считал врагом.
Кристина сидела в углу дивана — прямая, собранная, с лицом, которое ничего не выдавало. Но её руки — я заметил — лежали на коленях ладонями вверх. Открытые. Беззащитные. Жест человека, который больше не прячется.
Ярослав ходил по комнате — телефон у уха, голос — тот самый, деловой, «северовский», который он унаследовал от отца и ненавидел всей душой.
— Зал на Тверской. Четырнадцать ноль-ноль. Да, пресс-конференция. Нет, не от имени компании — личная. Алекс Северов. Да. Да, тот самый. Обеспечьте камеры.
Бэлла — на кухне, рядом с Софией. Они говорили тихо — я не слышал слов, но видел, как Бэлла держит Софию за руку, а София кивает — быстро, часто, как человек, который уговаривает себя, что справится.
Она справлялась. Лучше, чем я.
Юрист — Аркадий Петрович, семейный адвокат Северовых, семьдесят лет, лысина, галстук-бабочка и мозг, который работал как суперкомпьютер, — приехал через сорок минут после звонка. Сел за стол. Надел очки. Начал читать Кристинины документы.
Мы ждали.
Минута. Две. Пять. Он читал медленно, переворачивая страницы с аккуратностью хирурга. Иногда — хмыкал. Иногда — качал головой. Один раз — присвистнул. Тихо, сквозь зубы, как человек, который видел многое, но всё ещё умеет удивляться.
— Ну что ж, — сказал он наконец, снимая очки. — Хорошие новости и плохие.
— Хорошие, — сказал Ярослав.
— Хорошие: здесь достаточно материала, чтобы похоронить Вернова. Шантаж, подкуп должностного лица — этого охранника, Полтавского, — незаконная слежка, вмешательство в частную жизнь. Если полиция возьмётся — а она возьмётся, учитывая масштаб, — Вернову грозит реальный срок.
— Плохие? — Спросил я.
Аркадий Петрович посмотрел на меня поверх очков. Взгляд — мягкий, но честный. Взгляд человека, который никогда не врал клиентам, даже когда правда была хуже лжи.
— Плохие: ты действительно скрывал травму. Это — факт. Никакие документы Вернова этого не отменят. Ты обманул тренерский штаб, медицинскую комиссию и, косвенно, федерацию. Последствия — будут.
— Какие?
— Отстранение — минимум. Дисквалификация — максимум. Зависит от того, как ты подашь это на пресс-конференции.
— И как мне это подать?
Аркадий Петрович снял очки. Протёр их. Надел обратно. Привычка — я видел её сотни раз, с детства, когда он приходил к нам на ужины и объяснял отцу, почему очередной контракт — плохая идея.
— Правду, — сказал он. — Всю правду. Без оправданий, без «меня заставили», без «я не виноват». Ты скрывал травму — признай. Ты боялся потерять карьеру — признай. Ты ошибся — признай. А потом — разверни. Покажи, кто стоит за утечкой. Покажи документы. Покажи, что тебя не просто поймали — тебя уничтожали. Целенаправленно, расчётливо, с привлечением шантажа и подкупа.
— Из жертвы — в обвинителя, — сказал Ярослав.
— Из честного человека, который совершил ошибку, — в человека, которого травили за эту ошибку, — поправил Аркадий Петрович. — Разница — существенная.
Я посмотрел на Кристину. Она сидела неподвижно. Слушала.
— Тебе придётся выступить, — сказал я ей. — Публично. С именем, с лицом. Твои документы — это одно. Твоё свидетельство — другое.
Она молчала. Долго. Я видел, как она думает — как перебирает варианты, просчитывает последствия. Мистер Икс. Вернов. Мамин долг. Мамин адрес. Всё, что она пыталась защитить, — окажется на виду.
— Мама, — сказала она. — Если я выступлю...
— Мама уже в безопасности, — сказал Ярослав. — Я перевёз её вчера. Квартира на Арбате, охрана, всё оплачено.
Кристина посмотрела на него. На Ярослава — сводного брата Бэллы, человека, которого она едва знала. Человека, который перевёз её мать в безопасное место, не дожидаясь просьбы.
— Почему? — Спросила она.
— Потому что Алекс попросил, — сказал Ярослав просто. — А я не умею ему отказывать. К сожалению.
Кристина перевела взгляд на меня. В её глазах — что-то, чему я не мог подобрать названия. Не благодарность — глубже. Не прощение — рано. Что-то между — болезненное, хрупкое, как первый лёд на луже.
— Я выступлю, — сказала она.
Без двадцати два. Зал на Тверской.
Конференц-зал бизнес-центра — белые стены, длинный стол с микрофонами, ряды стульев. Журналисты уже сидели — тридцать, может сорок. Камеры, диктофоны, блокноты, хищные глаза. Они пришли за кровью. За скандалом. За продолжением утренней истории — «лжец-чемпион даёт показания».
Я стоял за дверью. Коридор — пустой, серый, с гудящими лампами. София — рядом. Её рука — в моей. Маленькая, тёплая, крепкая. Якорь.
— Ты готов? — Спросила она.
Нет. Не готов. Не буду готов никогда. Я — спортсмен, а не оратор. Я умею плавать, бить и молчать. Говорить — не моя дисциплина.
— Да, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Прищурилась. Та самая морщинка между бровей — которую я хотел разгладить пальцем, но не мог, потому что руки были заняты: одна — держала её ладонь, вторая — папку с документами.
— Ты врёшь, — сказала она.
— Немного.
— Не ври. — Она встала на цыпочки. Поцеловала меня — быстро, крепко, в уголок рта. — Иди и скажи правду. Ты это умеешь. Я видела.
— Когда?
— Когда ты стоял в моей комнате и говорил, что боишься меня потерять. Вот так и говори. Как будто в зале — только я.
Я посмотрел на неё. На эту женщину, которая за три часа выпила шесть чашек кофе, прочитала восемьдесят семь страниц юридических документов, отредактировала мою речь — дважды — и при этом выглядела так, будто всю жизнь этим занималась.
— Как будто в зале — только ты, — повторил я.
— Да.
— Ладно.