Страница 88 из 116
— Тренер отстранил его, — сказал Ярослав тихо. — До результатов медкомиссии. Минимум месяц.
— А отец?
Ярослав посмотрел на Алекса. Потом — на меня.
— Отец сказал: «Ты позоришь фамилию».
Я закрыла глаза. Три слова. Три слова, которые стоили больше, чем двести тысяч просмотров. Три слова, которые вернули Алекса в детство — к сломанному запястью, к пустому дому, к мальчику, который никогда не был достаточно хорош.
— Езжай домой, — сказал Ярослав. — Я разберусь с прессой. Увезите его отсюда.
Я кивнула. Ярослав сжал мою руку через окно — быстро, крепко — и ушёл. Обратно к журналистам. Обратно в хаос.
Я перебралась на переднее сиденье. Алекс не поднимал головы. Его руки на руле — белые, с набухшими венами. Он держал руль так, будто тот мог спасти его. Будто, если отпустить, — он утонет.
— Алекс, — сказала я. — Двигайся. Я поведу.
Он не шевелился.
— Алекс. — Я положила руку на его затылок. Волосы — мягкие, короткие, мои. — Отпусти руль. Я здесь. Я поведу.
Медленно — как во сне, как под водой — его пальцы разжались. Он поднял голову. Посмотрел на меня — и в его глазах не было ничего. Ни боли, ни злости, ни страха. Пусто. Абсолютная, звенящая пустота.
Я знала эту пустоту. Видела её в зеркале после последнего звонка отца. Пустота — это не отсутствие чувств. Это — все чувства разом, спрессованные до состояния белого шума. Когда слишком больно, чтобы чувствовать — тело выключает всё.
— Пересядь, — сказала я мягко.
Он пересел. Механически, не глядя. Я села за руль. Отрегулировала зеркала — он был на полголовы выше, и всё было настроено под него. Завела двигатель. Выехала с парковки.
Журналисты проводили нас камерами. Я не смотрела. Смотрела на дорогу. На светофоры. На поворот, который вёл прочь от этого места.
Алекс сидел рядом. Молчал. Смотрел в окно, но не видел — я знала, потому что его глаза не двигались. Не следили за домами, машинами, людьми. Просто — были открыты. Формальность. Привычка тела, которое функционировало на автопилоте.
Я вела его машину по его городу и думала о том, как странно устроен мир. Вчера я лежала на его груди и слушала, как бьётся его сердце. Сегодня — его мир рухнул, а я — единственное, что осталось стоять.
Я не была к этому готова. Не была — поддержкой, опорой, тем человеком, который знает правильные слова. Я была двадцатилетней студенткой-актрисой, которая сама едва держалась. У которой — свои демоны, свои страхи, свой отец-манипулятор.
Но я была здесь. И это — единственное, что я могла ему дать.
Присутствие.
Красный свет. Я остановилась. Повернулась к нему.
— Мы справимся, — сказала я. Не потому что верила. Потому что нужно было сказать. Потому что молчание в этой машине становилось невыносимым. — Слышишь? Мы справимся.
Он не ответил. Но его рука — медленно, тяжело — нашла мою на рычаге передач. И сжала.
Зелёный свет. Я поехала.
Его рука — на моей. Всю дорогу. Тяжёлая, горячая, живая. Единственный знак, что он ещё здесь. Ещё держится. Ещё не утонул.
Мы были на полпути к его квартире, когда зазвонил мой телефон.
Не его — мой. Я бросила взгляд на экран, зажатый в держателе на приборной панели.
Кристина.
Я посмотрела на Алекса. Он смотрел на экран — и впервые за последний час его глаза сфокусировались. Ожили. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.
— Возьми, — сказал он.
Я нажала на громкую связь.
— Кристина?
— София. — Её голос — быстрый, напряжённый, совсем не тот холодный голос, который я помнила. — Алекс с тобой?
— Да. На громкой.
— Я видела видео. Это Вернов. Я знаю, откуда запись — камеру поставил охранник бассейна, его зовут Денис Полтавский, ему заплатили через подставную фирму. У меня есть переписка.
Тишина. Я смотрела на дорогу. Алекс — на телефон.
— Откуда? — Спросил он. Его голос — хриплый, севший, но живой. Впервые за час — живой.
— Мистер Икс присылал мне инструкции через зашифрованный мессенджер. Я сохраняла всё. Скриншоты, даты, суммы. Он думал, я удаляю — но я не дура.
— Зачем ты сохраняла? — Спросила я.
Пауза. Короткая. Хрупкая.
— Страховка, — сказала Кристина. — На случай, если он решит, что я больше не нужна. Или если... — ещё одна пауза, — если я решу, что хватит.
Я переглянулась с Алексом. В его глазах — что-то, чего я не видела с прошлой ночи. Не надежда — для надежды было рано. Но — движение. Как первая трещина в ледяном покрове, под которым бьётся вода.
— Что у тебя есть? — Спросил Алекс.
— Достаточно, чтобы доказать, что видео — заказ Вернова. Достаточно, чтобы дискредитировать его перед советом директоров. Может быть — достаточно для уголовного дела.
Я свернула на обочину. Остановила машину. Повернулась к телефону.
— Кристина, — сказала я. — Ты понимаешь, чем это тебе грозит? Если Вернов узнает, что ты...
— Я знаю, — перебила она. — Я знаю, чем грозит. Именно поэтому звоню сейчас. Потому что действовать нужно быстро. Сегодня. Пока Вернов думает, что я на его стороне.
— Ты уверена? — Спросил Алекс.
Долгое молчание. Я слышала её дыхание в динамике — неровное, частое. Дыхание человека, который стоит на краю и решает — прыгнуть или отступить.
— Я знаю, как перевернуть ситуацию, — сказала Кристина. — Но нужно действовать сейчас. Прямо сейчас. Через час будет поздно.
Алекс посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
И увидела — то, что любила в нём больше всего. Не силу. Не красоту. Не уверенность. Упрямство. Бешеное, безрассудное, несгибаемое упрямство человека, который падает — и встаёт. Падает — и встаёт. Каждый раз. Сколько бы раз ни ударили.
Он выпрямился. Расправил плечи. Челюсть сжалась — привычным движением, которое я знала наизусть.
— Говори, — сказал он Кристине. — Мы слушаем.
Его рука по-прежнему держала мою.
И я держала его.
Потому что так мы и должны были стоять — вместе. Плечом к плечу. Не он впереди, не я за ним. Рядом.
Как я и просила.