Страница 87 из 116
— Отец... — он не закончил.
— Отец будет в ярости. А потом — будет думать. Потому что он — бизнесмен, а бизнесмены решают проблемы. Даже те, которые сами создали.
— Я создал. Не он. Я молчал.
— Ты молчал, потому что боялся. Это — не преступление. Это — человечность.
Он посмотрел на меня. Долго, пристально, как будто искал что-то в моём лице. Подтверждение. Доказательство. Хоть что-нибудь, за что можно зацепиться, когда мир рушится.
— Ты не уйдёшь? — Спросил он. И в этом вопросе — таком простом, таком детском — было всё. Вся его жизнь. Мама, которая ушла. Кристина, которая предала. Мир, который отворачивается, когда ты перестаёшь побеждать.
— Нет, — сказала я. — Не уйду.
И обняла его.
Не нежно. Крепко. Так, как обнимают, когда нужно удержать человека от падения. Руки — вокруг его плеч, лицо — в его шею. Он был большим, твёрдым, окаменевшим — и я держала его, как держат скалу, зная, что скала не может упасть, но всё равно — держала.
И почувствовала — через секунду, через вечность — как он расслабился. Чуть-чуть. Миллиметр. Его руки поднялись и обхватили меня — осторожно, будто боялся сломать. Его лицо — в моих волосах. Его дыхание — тёплое, рваное.
Он не плакал. Алекс Северов не плакал — не умел, разучился, забыл как. Но его тело — дрожало. Крупной, глубокой дрожью, которая шла из самого центра. И это было хуже слёз.
Я держала его. И молчала. Потому что иногда молчание — громче любых слов.
В девять утра мы были у бассейна.
Не у того — не у тренировочного. У главного входа в спортивный комплекс, где базировалась сборная. Алекс вёл машину — молча, сосредоточенно, с тем выражением лица, которое я уже знала: «Я иду в бой, и мне плевать, что будет».
Я сидела рядом. Держала его руку — когда он не переключал передачи. Он не отпускал.
Мы увидели их ещё с поворота.
Журналисты. Десяток — может, больше. Камеры, микрофоны, логотипы телеканалов на ветровках. Они стояли у входа — толпой, как стая, учуявшая кровь. Фотографы — с длинными объективами, направленными на дверь. Ждали.
Алекс остановил машину. Двигатель заглох. Тишина.
Мы смотрели на толпу через лобовое стекло.
— Не выходи, — сказал он.
— Алекс...
— Пожалуйста. — Он повернулся ко мне. — Они не знают о тебе. Пока. Если увидят — начнут копать. «Кто эта девушка?» «Из-за неё он скрывал травму?» Они переврут всё. Они всегда перевирают.
Я хотела возразить. Хотела сказать: мне плевать, пусть копают, пусть пишут, я обещала быть рядом. Но посмотрела на его лицо — измученное, серое, с кругами под глазами — и поняла: сейчас не время для геройства. Сейчас — время для стратегии.
— Ладно, — сказала я. — Я подожду в машине. Но если через час ты не выйдешь — я войду. И мне плевать на камеры.
Он кивнул. Наклонился. Поцеловал меня — быстро, сухо, как солдат, уходящий на фронт.
— Час, — повторил он.
— Час.
Он вышел.
Я смотрела — через стекло, с заднего сиденья, вжавшись в кресло, чтобы не заметили. Смотрела, как он идёт к входу — широкие плечи, прямая спина, уверенный шаг. Ни тени страха. Ни секунды колебания. Он шёл так, будто за дверью — не конец карьеры, а утренняя тренировка.
Журналисты бросились к нему. Микрофоны — в лицо. Вопросы — одновременно, наперебой, сливаясь в один неразборчивый гул. Я видела, как вспыхивают камеры. Как он проходит сквозь толпу — не останавливаясь, не оборачиваясь, не отвечая. Как охрана оттесняет самых настойчивых. Как дверь закрывается за ним.
И я осталась одна.
В большой машине. На парковке спортивного комплекса. С телефоном, который жёг мне ладонь уведомлениями, которые я боялась читать.
Я открыла браузер. Зачем — не знаю. Мазохизм, наверное. Тяга к саморазрушению, которую я унаследовала от отца вместе с рыжими волосами.
Заголовки. Один за другим. Красные, жёлтые, кричащие.
«Скрытая травма: конец карьеры Алекса Северова?»
«Тренер Марков: «Я узнал из интернета»
«Северов-старший отказался от комментариев»
«Обман в сборной: кто покрывал Северова?»
«Спортивная комиссия рассмотрит вопрос о дисквалификации»
Дисквалификация.
Я закрыла браузер. Закрыла глаза. Откинулась на подголовник.
Дисквалификация — это конец. Не пауза, не отстранение — конец. Чёрная метка, которую не смоешь. Спортсмен, который обманул — хуже, чем спортсмен, который проиграл. Проигравшему сочувствуют. Обманщика — уничтожают.
И Вернов это знал. Рассчитал. Подгадал. Видео — за четыре дня до совета директоров. Пока семья Северовых тушит пожар с Алексом — Вернов заходит с фланга. Документы. Голосование. Мат.
Шахматист. Хладнокровный, терпеливый шахматист, который жертвует пешку, чтобы забрать ферзя.
Я сжала телефон. Посмотрела на часы. Прошло одиннадцать минут. Оставалось сорок девять. Сорок девять минут, в течение которых я обещала ждать. Сидеть. Молчать. Быть невидимой.
Я ненавидела ждать.
Всю жизнь — ненавидела. Ждать звонка от отца. Ждать результатов кастинга. Ждать, пока кто-нибудь скажет: «Ты — достаточно хорошая». Ожидание было моим врагом, и сейчас — он побеждал.
Двадцать минут. Тридцать.
Я смотрела на дверь комплекса. Закрытая. Безмолвная. За ней — Алекс. Один. Против тренера, который считает себя преданным. Против отца, который считает сына слабым. Против мира, который уже вынес приговор.
Сорок минут.
Мой телефон зазвонил.
Не Алекс. Бэлла.
— Софи, ты видела?
— Видела. Я у бассейна. В его машине.
— Господи. Как он?
— Плохо, — сказала я. И мой голос — ровный, контролируемый весь это бесконечный час — дрогнул. — Бэлла, ему плохо. И я не могу... Я сижу здесь и не могу ничего сделать.
— Ты можешь. Ты делаешь. Ты — рядом. Это больше, чем кто-либо делал для него.
Я закусила губу. Не плакать. Не сейчас. Потом.
— Ярослав внутри? — Спросила я.
— Поехал двадцать минут назад. Должен быть уже там.
Ярослав. Слава богу. Хоть кто-то — за его стеной.
Пятьдесят минут.
Дверь комплекса открылась. Вышел Алекс. За ним — Ярослав. Оба — с лицами, которые я не могла прочитать на расстоянии, но от которых у меня заныло под рёбрами.
Алекс шёл к машине. Ярослав — рядом, полшага позади. Как тень. Как телохранитель. Как друг.
Журналисты снова бросились — но вяло, уже без азарта. Первый шок прошёл. Теперь им нужны были не фото — им нужны были слова. А Алекс молчал.
Он сел в машину. Закрыл дверь. Руки — на руле. Лоб — на руках.
Ярослав постучал в моё окно. Я опустила стекло.