Страница 70 из 116
— Алекс... — Её голос изменился. Стал выше. Тоньше. Хрупче. Её тело — подо мной — начало дрожать. Не мелкой дрожью — крупной, глубокой, той, которая идёт изнутри. — Я сейчас...
— Я знаю, — прошептал я. — Я тоже.
— Не закрывай глаза, — попросила она. — Пожалуйста — посмотри на меня.
И я смотрел.
Я смотрел, как она разбивается — на части, на осколки, на свет. Как её тело выгибается, как запрокидывается голова, как её пальцы впиваются в мои плечи с силой, которой я не ждал от её маленьких рук. Как её рот открывается — в беззвучном крике, который громче любого звука. Как по её щекам текут слёзы — и она улыбается сквозь них.
И я — следом. За ней. В ту же пропасть. В тот же свет. Мир сжался — в точку, в искру, в одну-единственную вспышку — и взорвался. Беззвучно. Ослепительно. Я вцепился в простыню, в подушку, в неё — и произнёс её имя. Не прошептал — произнёс. Вслух. Так, будто это было единственное слово, которое я знал.
— София.
И рухнул.
На неё — осторожно, даже сейчас, даже на краю, даже за краем. На локтях, чтобы не задавить. Лбом — в её шею. Губами — в её пульс, который бился безумно, бешено, вровень с моим.
Тишина.
Долгая. Звенящая. Та тишина, которая наступает после грома — когда мир ещё не решил, жив ты или нет, и ты лежишь и слушаешь, как возвращается звук.
Первым вернулось дыхание. Её — моё — смешанное. Потом — биение сердец. Два ритма, которые бились вразнобой, а потом — медленно, нехотя, — нашли друг друга. Синхронизировались. Как два метронома, поставленных на одну доску.
Я перекатился на спину. Потянул её за собой. Она устроилась на моей груди — щекой над сердцем. Её волосы — на моей коже, мокрые от пота, пахнущие ею, мной, нами.
Я лежал в темноте и не мог пошевелиться.
Не от усталости — хотя усталость была, тяжёлая, сладкая, как после лучшего боя в жизни. От другого. От ощущения, что внутри — там, где раньше была пустота, холодная и знакомая, как старый шрам, — теперь было что-то. Тёплое. Живое. Пульсирующее.
Она.
Она была — внутри меня. Не физически — иначе. Глубже. В том месте, куда я никого не пускал. Где хранились — сломанные обещания отца, мамин голос по телефону раз в год, Кристинина ложь, ночи, когда я лежал в темноте и думал: «А есть ли вообще смысл?»
Теперь там, среди обломков, — она. Рыжие волосы. Тёмные глаза. Улыбка с ямочкой. Голос, который произнёс: «Я люблю тебя».
Мои пальцы — в её волосах. Перебирали пряди. Медленно. Каждая прядь — отдельная нить, связывающая меня с ней. Я наматывал их на пальцы и думал: если отпущу — исчезнет ли она? Растворится ли в лунном свете, как сон, который казался настоящим?
— Алекс, — сказала она тихо.
— Ммм?
— Ты напрягаешь челюсть.
Я улыбнулся. Расслабил челюсть. Расслабил — всё.
— О чём ты думаешь? — Спросила она.
— О том, что боюсь.
Правда. Такая простая, такая голая — как мы сами. Я сказал её — и не умер. Не сломался. Не стал слабее. Просто — сказал.
— Боюсь, что завтра всё это окажется... временным.
Пауза. Её дыхание — на моей коже. Ровное. Тёплое.
— А ты хочешь, чтобы было — постоянным?
— Да. Хочу.
Она легла обратно. Щекой на грудь. Прямо туда, где сердце — моё сердце, которое билось для неё. Только для неё.
— Тогда будет, — сказала она.
Просто. Как дыхание. Как пульс. Как гравитация.
Я обнял её крепче. Закрыл глаза.
Она уснула первой.
А я лежал — в темноте, в тишине, в запахе вина и её волос, — и слушал, как она дышит. Ровно. Глубоко. Спокойно. Дыхание человека, который чувствует себя в безопасности.
Я дал ей это. Безопасность. Покой. Руки, в которых можно уснуть.
И от этой мысли — у человека, который стоял под ударами и не падал, который не плакал с девяти лет, который считал слёзы слабостью, — защипало глаза.
Я поцеловал её в макушку. Беззвучно. Чтобы не разбудить.
И прошептал — одними губами, в тёмную медь её волос:
— Я люблю тебя.
Первый раз в жизни.
Три слова, которые я никогда не говорил. Которые боялся. Которые считал ловушкой — приманкой для слабых, капканом для наивных.
Три слова — в темноте, шёпотом, спящей женщине, которая не услышит.
Но я — услышал. Себя. Свой голос. Свои слова.
И они были — настоящими.
Она спала. За окном мерцал город. Вино стояло на подоконнике — нетронутое, забытое, ненужное.
А я — лежал, и держал её, и не спал.
Потому что сон — это потерянное время. А время с ней — я больше не хотел терять.