Страница 69 из 116
Она стянула с меня ремень. Пальцы — на пуговице джинсов. Я перехватил её руку.
— Подожди.
— Что? — Её глаза — тёмные, огромные, испуганные. — Ты не...
— Нет. — Я поцеловал её пальцы. — Хочу. Так хочу, что больно. Но — подожди.
— Почему?
— Потому что я хочу запомнить.
Она посмотрела на меня. Долго. И что-то в её лице изменилось — не выражение, не мимика, что-то глубже. Как будто она увидела меня — по-настоящему. Не плейбоя, не наследника, не спортсмена. Мальчика, который боялся, что счастье кончится, если не запомнить каждую секунду.
— Запоминай, — прошептала она. — Я никуда не уйду.
Я запоминал.
Запоминал — как мои губы скользили по её телу. Вниз. Медленно. По рёбрам — каждое, отдельно, как клавиши пианино. По животу — мягкому, тёплому, вздрагивающему. По линии бедра — острой, изящной, сводящей с ума. Я целовал — и слушал. Её дыхание было партитурой, а я — музыкантом, который впервые играл не по нотам, а по наитию.
— Алекс... — Её голос — высокий, сорванный, неузнаваемый. — Пожалуйста…
— Что — пожалуйста?
— Пожалуйста — всё.
И я дал ей — всё.
Мои губы — на внутренней стороне её бедра. Нежнейшая кожа. Она вздрогнула — всем телом, от кончиков пальцев до макушки, — и её рука нашла мою и сжала так, что побелели костяшки.
Я целовал её — там, где она была уязвимее всего. Медленно. Осторожно. С тем вниманием, с которым никогда ни к кому не прикасался. Потому что раньше секс был — физикой. Механикой. Телом, которое знало, что делать, и головой, которая считала время. Быстро, эффективно, удовольствие — обоюдное, вежливое, забываемое к утру.
Сейчас — иначе. Сейчас я не считал. Не торопился. Не думал о том, как я выгляжу, как звучу, что она подумает. Мои пальцы нашли горячее, жаждущее их местечко, и я погрузил их в вязкое тепло.
Двигаясь, я думал только — о ней.
О том, как она выгибается. О том, какой звук издаёт, когда я нахожу правильный ритм. О том, как её пальцы в моих волосах сжимаются — крепче, крепче, почти больно — и я не хочу, чтобы она отпускала. О том, как её бёдра дрожат, когда она близко, — мелкой, частой дрожью, которую я чувствую скулами, губами, всем лицом.
— Алекс... я не могу... я...
— Можешь, — сказал я. — Я держу тебя.
И она — отпустила.
Я видел это. Чувствовал. Момент, когда её тело перестало принадлежать ей — выгнулось, замерло, и она закричала — не громко, но открыто, без стеснения, без контроля. Мой крик. Мой звук. Звук, который я вызвал, который принадлежал мне, и от которого у меня самого — потемнело в глазах.
Я поднялся к ней. Она лежала — раскрытая, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Смотрела на меня так, будто я сделал что-то невозможное. Что-то, во что она не верила.
— Иди сюда, — прошептал я дрожащим голосом и лёг рядом. Она повернулась ко мне.
- Я люблю тебя… - Её руки — на моём лице, на шее, на груди. Пальцы — на пуговице джинсов. Снова. На этот раз я не остановил.
Она раздела меня — медленно, аккуратно, с той же нежностью, с которой я раздевал её. Каждый предмет одежды — отдельное прощание с бронёй. Джинсы. Бельё. Всё.
Я лежал перед ней — голый. Не раздетый — голый. Разница — в том, что раздетый — это про тело, а голый — про душу. Она видела всё — мышцы, шрамы, напряжение, которое я не мог скрыть, желание, которое было очевидным, и страх, который был не менее очевидным.
Она легла на меня. Всем телом. Кожа к коже. Грудь к груди. Её сердце билось у моего сердца, и ритмы были разными, и это было правильно, потому что мы — разные, и в этом — суть.
— Ты дрожишь, — прошептала она.
— Знаю.
— Ты боишься?
— Да.
— Чего?
Я помолчал. Её волосы — на моём плече. Её дыхание — на моей шее. Её тело — на моём, тёплое, мягкое, невозможное.
— Того, что после этого — я уже не смогу без тебя.
Тишина. Секунда. Вечность.
— Хорошо, — сказала она. — Потому что я — уже не смогу без тебя.
И она поцеловала меня.
И я перестал бояться.
Она направляла меня — рукой, бёдрами, взглядом. Я двигался медленно — так медленно, что дрожали руки, упёртые по обе стороны от её головы. Входил — осторожно, по миллиметру, прислушиваясь к каждому её вздоху.
Её лицо. Я смотрел только на её лицо. Закушенная губа. Сведённые брови. Приоткрытый рот. И глаза — распахнутые, тёмные, мокрые от слёз, которые она не пыталась скрыть.
— Больно? — Прошептал я, замерев.
— Нет. — Она покачала головой. Улыбнулась — дрожащей, мокрой улыбкой. — Не больно. Просто... немного страшно. Ты — очень большой.
Я наклонился. Поцеловал слезу на её щеке. Солёная. Тёплая. Настоящая.
— Скажи, если нужно остановиться.
— Не нужно. — Её ноги обвились вокруг моих бёдер, притягивая ближе. Глубже. — Не останавливайся. Пожалуйста — не останавливайся.
Я продвинулся глубже — и мир сузился.
До её глаз. До её дыхания — рваного, горячего, на моих губах. До её рук — на моей спине, ногти впивались и отпускали, впивались и отпускали, рисуя карту, которую я буду носить на коже днями. До звуков, которые она издавала — не стоны, не крики, что-то между — тихие, прерывистые, задыхающиеся «ах», от каждого из которых моё тело отвечало непроизвольным толчком.
Я целовал её — в губы, в шею, в ключицу. Ловил каждый выдох. Глотал каждый стон. Она была — всем. Воздухом, водой, землёй, огнём. Всеми четырьмя стихиями, собранными в одном теле, которое двигалось подо мной — навстречу, в такт, в ритме, который мы создавали вместе, не сговариваясь.
— Смотри на меня, — прошептал я.
Она открыла глаза. Не заметил, когда закрыла. И посмотрела — прямо, без стеснения, без защиты. В её зрачках — моё отражение. Маленькое, перевёрнутое, настоящее.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
Три слова. И от них — как от удара — моё дыхание сбилось, ритм сбился, всё сбилось. Потому что никто — никогда — не говорил мне этого. Не «хочу тебя», не «ты красивый», не «давай быстрее». «Я люблю тебя». Меня. Не тело — меня.
Я уткнулся лбом в её лоб. Наши носы соприкоснулись. Наши дыхания смешались. И я двигался — быстрее, глубже, отчаяннее, — и она двигалась — навстречу, в унисон, — и мир за окном перестал существовать.
Были только мы.
Её руки — на моём лице. Большие пальцы — на моих скулах. Она держала моё лицо, как держат что-то хрупкое. И смотрела — не отрываясь. И я смотрел — не отрываясь. И это было интимнее, чем всё остальное. Интимнее, чем обнажённая кожа, чем движение внутри неё, чем стоны и шёпот. Просто — два человека, которые не отводят глаз.