Магнит ненависти. Соперники

Глава 30

Алекс

Она сказала «да».

Одно слово. Одна гласная, одна согласная. Самое короткое слово в русском языке — и самое тяжёлое. Потому что после него — нет пути назад. После него ты либо становишься тем, кем должен быть, либо ломаешься окончательно.

Я поцеловал её.

Не так, как раньше — не осторожно, не вежливо, не «давай-посмотрим-что-из-этого-выйдет». Я целовал её так, как хотел с первого дня, — глубоко, жадно, забирая всё. Её вкус — вино, что-то сладкое, что-то, от чего у меня темнело в глазах. Её язык — мягкий, горячий, скользнувший по моему, — и звук, который я издал, был ближе к рычанию, чем к стону.

Я не узнавал себя.

Алекс Северов — контроль. Алекс Северов — расчёт. Алекс Северов — каждое движение выверено, каждый удар просчитан, каждый поцелуй — часть стратегии. Так меня учили. Так я жил. Контролируй — или будь контролируемым. Третьего не дано.

Но сейчас, с её пальцами в моих волосах и её телом, прижатым к моему, — контроль горел. Плавился. Стекал с меня, как воск со свечи, обнажая то, что я прятал под ним двадцать один год.

Голод.

Не физический — хотя и физический тоже, чёрт возьми, — другой. Глубже. Древнее. Голод человека, который никогда не был по-настоящему близок с другим человеком. Который спал с женщинами — да, много, — но никогда не раздевался. По-настоящему. До шрамов, до страхов, до той мягкой сердцевины, которую отец называл слабостью, а я — смертью.

Я подхватил её. Она обвила меня ногами — тесно, горячо, и я почувствовал её через ткань, почувствовал всё, и мир качнулся. Коридор. Три шага. Четыре. Я считал, потому что, если не считать — я бы не дошёл. Упал бы прямо здесь, на полу гостиной, на ковре, который стоил как машина, и мне было бы плевать.

Дверной косяк — удар плечом. Боль — короткая, резкая, тут же забытая, потому что она засмеялась. Тихо, у самого моего уха. Её смех вибрировал на моей коже, и от этого внутри всё сжималось — не от боли, от чего-то противоположного боли.

Кровать.

Я опустил её — осторожно, медленно. Она легла на белое бельё, и её волосы — тёмная медь — растеклись по подушке, как расплавленный металл. Я стоял над ней и не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог думать.

Потому что она смотрела на меня.

Снизу вверх. Без страха. Без стеснения. Без той привычной игры, когда женщина опускает глаза и ждёт, чтобы ты сделал первый шаг. Она смотрела прямо — открыто, честно, бесстыдно — и в её глазах было то, что я видел на ринге у лучших бойцов: абсолютное присутствие. Ни прошлого, ни будущего. Только — сейчас.

— Ты красивая, — сказал я.

И услышал себя — со стороны, как чужого. Потому что я никогда не говорил этого слова. «Горячая» — да. «Сексуальная» — сколько угодно. «Красивая» — нет. «Красивая» — это другое. Это не про тело. Это про... всё.

Она протянула руку. Схватила меня за ворот расстёгнутой рубашки. Потянула вниз.

— Иди сюда.

Я лёг. Над ней, на локтях, чтобы не придавить. Её тело подо мной — маленькое, тёплое, мягкое там, где я был твёрдым, изогнутое там, где я был прямым. Мы подходили друг другу — как два куска разбитой чашки, которые нашли свои сколы.

Я целовал её лицо. Каждый сантиметр — методично, жадно, запоминая. Лоб — гладкий, чуть солоноватый. Веки — тонкие, трепещущие под моими губами, как крылья бабочки. Кончик носа — она сморщилась и улыбнулась, и я почувствовал эту улыбку губами. Уголки рта — левый, правый, — и каждый раз она поворачивала голову, пытаясь поймать мои губы своими, а я уворачивался. Дразнил. Потому что дразнить её было наркотиком, от которого я не собирался лечиться.

— Ты невыносимый, — прошептала она.

— Знаю, — ответил я и наконец поцеловал её губы.

Она застонала — тихо, в мой рот, и этот звук прошёл через меня как электрический разряд. От губ — вниз, по позвоночнику, в живот, ниже. Я прижался к ней — бёдрами — и она почувствовала, как сильно я её хочу. Не скрыть. Невозможно скрыть. Да и незачем.

Её бёдра приподнялись мне навстречу — инстинктивно, бессознательно — и я стиснул зубы так, что заболела челюсть. Контроль. Хоть какой-то. Хоть на секунду.

Её плечи. Грудь — в простом чёрном бра, без кружев, без украшений, и это было в тысячу раз сексуальнее любого белья, которое я видел. Живот — плоский, мягкий, с крошечной родинкой у пупка. Бёдра. Ноги.

Платье уже упало на пол. Она лежала передо мной — почти обнажённая, в лунном свете, в моей кровати, — и я забыл, как работают лёгкие.

Она не была... совершенной. И это было лучше совершенства. Царапина на колене — свежая, розовая. Веснушки на плечах — десятки, сотни, целые созвездия. Маленький синяк на бедре — откуда? Не важно. Важно то, что каждая отметина делала её настоящей. Не картинкой из журнала. Не фантазией. Живым, дышащим, несовершенным, прекрасным человеком.

Я наклонился и поцеловал веснушку на её плече. Потом — следующую. И следующую.

— Что ты делаешь? — Прошептала она.

— Считаю.

— Считаешь?

— Веснушки. — Ещё одна. У основания шеи. — Четырнадцать.

Она засмеялась. И этот смех — тихий, прерывистый, задыхающийся — был лучше музыки, которая всё ещё играла где-то в гостиной. Лучше любого звука.

Но потом она перестала смеяться.

Потому что мои губы спустились ниже — по ключице, по грудине, по ложбинке, где я чувствовал её сердцебиение. Я целовал через ткань — контур, изгиб, ту точку, где её дыхание сбивалось. Потом — пальцы на застёжке. Она приподнялась, помогая, и ткань соскользнула, и —

Я остановился.

Секунда. Две. Вечность.

Она была — как рассвет. Не тот рассвет, который на открытках, — пошлый, оранжевый, одинаковый. Настоящий. Бледно-розовый, хрупкий, тот, который бывает раз в жизни и который ты пропускаешь, если моргнёшь.

Я не моргнул.

— Алекс, — сказала она. Тихо. В её голосе — тень неуверенности. Той, которую я слышал раньше, когда она говорила об отце. «Может, я недостаточно хорошая».

Нет.

Я наклонился и поцеловал её — там, прямо там, над сердцем, на коже, которая была нежнее всего, что я когда-либо трогал. И сказал — губами по коже, так, чтобы она почувствовала каждое слово:

— Ты — идеальная.

Она выдохнула. Вцепилась в мои волосы. Притянула к себе.

Дальше — огонь.

Не метафора. Не поэтическое преувеличение. Физический, осязаемый, обжигающий жар — везде, где она касалась меня. Её руки — на моей спине, ногти — лёгкие царапины, от которых по позвоночнику шли разряды. Её губы — на моей шее, на моём плече, на том шраме, который она нашла и поцеловала так, будто могла вылечить его задним числом.