Магнит ненависти. Соперники

Глава 29

София

Его губы на моей коже были как огонь.

Медленный, контролируемый, но огонь. Тот, что горит в камине за стеклянной дверцей — видишь пламя, чувствуешь жар, но не обжигаешься. Пока. Пока дверца закрыта. Пока кто-то из нас ещё помнит, где ручка.

Я чувствовала каждую точку соприкосновения — губы, дыхание, кончик языка, случайно или нарочно скользнувший по коже — будто он оставлял невидимые отметины. Азбуку Морзе на моей шее. Послание, которое я не могла прочитать, но которое моё тело понимало — каждой клеткой, каждым нервным окончанием, каждым ударом пульса, который давно перестал быть ровным.

Мы всё ещё двигались — этот странный танец без движения, когда тела переплетены, а ноги едва переступают. Даже не переступают — покачиваются, как два дерева, сросшиеся корнями. Музыка обволакивала нас, создавая кокон из звуков — саксофон, пианино, чей-то голос, который пел о чём-то печальном и прекрасном. Но я не слышала слов. Я слышала только его дыхание — у моего уха, на моей шее, на моей ключице — неровное, горячее, срывающееся.

Он волновался.

Алекс Северов — человек, который входил в любую комнату так, будто она принадлежала ему. Который улыбался как хищник и говорил как поэт. Который дрался за меня в баре, не задумавшись ни на секунду. Этот Алекс — волновался.

И от этого у меня кружилась голова сильнее, чем от вина.

Его руки скользнули по моей спине — медленно, исследуя. Не лапая — именно исследуя. Как скульптор, который трогает глину, прежде чем начать лепить. Пальцы прошли по позвоночнику — вниз, вверх, снова вниз — и каждый позвонок отозвался отдельной нотой. Я была инструментом, на котором он учился играть. И у него получалось. Господи, как у него получалось.

Я запрокинула голову, давая ему больше доступа — к шее, к горлу, ко всему, что я ещё час назад прятала за ворохом слов и колючек. И он воспользовался — губы прошлись по ключице, по впадинке между ключицами, по тому месту, где кожа тоньше всего и пульс виден невооружённым глазом.

— Ты очень красивая, — прошептал он.

Шёпот — у самой кожи. Я почувствовала слова губами прежде, чем услышала ушами. Вибрация его голоса — низкая, бархатная — прошла через мою грудную клетку и застряла где-то между рёбрами.

Я хотела отшутиться. Это то, что я делала — всегда, всю жизнь. Шутка как щит. Ирония как бронежилет. «Спасибо, при хорошем освещении и под правильным углом я вообще супермодель». Что-то лёгкое, небрежное, что-то, что вернуло бы контроль.

Но слова застряли в горле.

Потому что он сказал это так, будто говорил не комплимент, а диагноз. Не «ты красивая» — а «ты разрушаешь меня, и я не могу отвести взгляд».

— Я серьёзно. — Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза. И я увидела то, от чего перехватило дыхание. Его зрачки — расширенные, тёмные, поглотившие почти всю радужку. Не от темноты. От меня. — Ты — самая красивая женщина, которую я видел.

— Ты говоришь это всем, — сказала я. Последняя попытка. Последний щит.

— Нет. — Его голос был хриплым. Сорванным. Как будто это признание стоило ему больше, чем все удары на ринге. — Тебе — впервые.

И я поверила.

Не знаю почему. Может, из-за того, как он смотрел — не на моё тело, не на мои губы, а в глаза. Прямо, без хитрости, без расчёта. Может, из-за того, как дрожали его руки — на моей талии, едва заметно, так, что это мог почувствовать только тот, кто стоял так же близко.

А может — из-за того, что я хотела поверить. Так отчаянно, так давно, что готова была принять эти слова и не проверять их на прочность. Просто — взять. Прижать к сердцу. Оставить себе.

Впервые в жизни — не анализировать. Не искать подтекст. Не ждать подвоха. Просто — поверить.

— Поцелуй меня, — сказала я.

Два слова. Не просьба — разрешение. Мост, который я опускала. Дверца камина, которую я открывала.

Он поцеловал.

Мягко. Нежно. Его губы коснулись моих — осторожно, будто пробуя, будто спрашивая: точно? Точно можно? Я ответила — прижалась, приоткрыла губы, впустила.

И это длилось недолго.

Секунду. Может, две. Эта нежность, эта осторожность, этот вежливый поцелуй двух взрослых людей, которые якобы контролируют ситуацию.

А потом что-то щёлкнуло.

Как будто плотину прорвало. Как будто где-то внутри нас — в нём, во мне, между нами — существовала стена, которую мы строили месяцами. Из взглядов, украденных через весь зал. Из случайных прикосновений, от которых обоих било током. Из слов, сказанных и несказанных. Из ссор, обвинений, слёз, молчания. Из того поцелуя на крыше, когда остановилось время. Из того вечера в баре, когда его рука держала мою, и этого было достаточно.

Всё это — месяцы напряжения, натянутого, как струна, — лопнуло. Разом. С оглушительным внутренним грохотом, который слышали только мы двое.

Я целовала его так, будто мир заканчивался. Без техники, без грации, без актёрского мастерства — со всей неуклюжестью человека, который впервые в жизни не играет роль, а живёт. Зубы столкнулись — неловко, больно — и мы оба вздрогнули и не остановились. Мой нос ткнулся в его щёку — я сменила угол, он сменил угол, и стало — правильно. Идеально. Невыносимо.

Он отвечал тем же. Его руки — те самые, которые минуту назад дрожали — теперь знали, что делать. Одна — в моих волосах, пальцы вплелись в пряди, сжали, потянули — мягко, но настойчиво, запрокидывая мою голову, открывая горло. Вторая — на пояснице, притягивая ближе, прижимая к себе. Я чувствовала его всего — рост, силу, жар, сердцебиение через рубашку.

Мои руки — на его спине, на его плечах, на ткани, которая мешала. Я вытягивала его рубашку из брюк — рывками, нетерпеливо, обрывая полы из-за ремня. Он помогал — или мешал — одной рукой, не отрываясь от поцелуя.

— Я хочу тебя, — сказала я.

Три слова. Простые. Самые простые слова в любом языке. И самые разрушительные — потому что после них нельзя притвориться, что ничего не происходит. Нельзя отыграть назад. Нельзя спрятаться за «я пошутила» или «давай останемся друзьями».

Я сказала — и повисла над пропастью. Две секунды свободного падения, пока он молчал.

— Ты уверена?

Его голос — хриплый, низкий, срывающийся. Но он спросил. Не схватил, не продолжил, не принял как должное. Спросил. И в этом вопросе было всё, что я хотела знать о нём. Всё, что мне нужно было знать.

— Да, — сказала я.

Одно слово. Одна буква. Самое короткое и самое длинное «да» в моей жизни.