Страница 64 из 116
— Алекс, — выдохнула она. Моё имя — как пароль, как ключ, как разрешение.
Я подхватил её. Легко — она была невесомой, или я был безумным, или и то и другое. Её ноги обвились вокруг моей талии, руки — вокруг шеи. Она засмеялась — тихо, прерывисто, от неожиданности, — и этот смех был лучшим звуком, который я слышал в жизни.
Лучше аплодисментов. Лучше гонга. Лучше тишины, которая наступает после победы.
Спальня. Коридор — три шага, четыре. Я считал, потому что если не считать — голова шла кругом. Она целовала мою шею — горячо, влажно, неровно — и я врезался плечом в дверной косяк.
— Ты в порядке? — Прошептала она.
— Никогда еще не чувствовал себя лучше.
Кровать. Белое бельё. Свет из окна — голубоватый, лунный, нереальный. Я опустил её на покрывало — осторожно, медленно, как что-то драгоценное. Она лежала передо мной — волосы разметались по подушке, тёмная медь на белом хлопке, глаза — огромные, блестящие, бесстрашные.
Я стоял над ней и не мог двинуться.
— Что? — Спросила она.
— Ты очень красивая, — сказал я. И понял, что говорю это впервые. Не «горячая», не «сексуальная», не «классно выглядишь». Красивая. Слово, которое я никогда не использовал, потому что оно казалось слишком... честным.
Она протянула руку. Взяла меня за ворот рубашки. Потянула вниз.
— Иди сюда.
Я лёг рядом. Нет — над ней. На локтях, чтобы не придавить. Её лицо — внизу, в лунном свете, в тенях, в моих ладонях, когда я обхватил его обеими руками.
Я целовал её — лоб, веки, кончик носа, уголки губ. Каждый поцелуй — как точка на карте. Я запоминал её лицо губами, как слепой — кончиками пальцев. Здесь — родинка. Здесь — шрам, крошечный, почти невидимый, у левой брови. Здесь — та самая ямочка.
— Ты ужасно медленный, — прошептала она. Но голос дрожал, и руки дрожали — на моей спине, на моих плечах, на пуговицах рубашки, которые она расстёгивала — одну за другой, не торопясь.
— Я наслаждаюсь, — повторил я. — Помнишь?
— Помню. — Последняя пуговица. Её ладони — на моей груди. Тёплые, маленькие, невозможные. — Но, если ты не поторопишься, я умру.
— Оооо, нет…. Я не дам тебе умереть.
Рубашка — на полу. Её руки — на мне, горячие, жадные, обводящие контуры мышц, шрамов, всего того, что я обычно прятал под одеждой. Старый шрам на рёбрах — тренировка, отец, металлический край ринга. Она провела по нему пальцем. Посмотрела на меня вопросительно.
— Потом, — сказал я. — Я расскажу потом.
Она кивнула и поцеловала шрам.
Я закрыл глаза. Стиснул зубы. Потому что от этого поцелуя — маленького, нежного, невесомого — что-то внутри меня треснуло. Не сломалось — треснуло. Как лёд весной. Как стена, в которой появилась первая трещина, и через неё хлынул свет.
— Иди ко мне, — прошептала она.
И я послушал…
Платье скользнуло с её плеч — чёрная ткань по молочной коже, как ночь, отступающая перед рассветом. Я помогал — пальцами, губами, дыханием. Каждый сантиметр обнажённой кожи — моё открытие, моя территория, мой новый мир.
Она была невероятно красивой. Не той отредактированной красотой с обложек, к которой я привык. Живой. Несовершенной. Настоящей. Царапина на колене — «упала на репетиции, Бэлла смеялась». Веснушки на плечах — россыпью, как созвездия, о которых я ничего не знал, но хотел изучить все до единого.
Я целовал каждую веснушку. Она смеялась — тихо, прерывисто, — а потом перестала смеяться и выгнулась мне навстречу.
— Алекс... — Моё имя — сдавленное, задушенное, на грани.
— Я здесь.
— Я знаю. — Её глаза — тёмные, блестящие, распахнутые. — Я знаю.
И она притянула меня к себе.