Страница 63 из 116
Естественно. Без колебаний. Без той секундной паузы, когда женщина решает — да или нет. Просто шагнула — как будто это было единственное направление, которое имело смысл. Ко мне.
Моя рука легла на её талию. Ткань платья под пальцами — тонкая, почти невесомая. Под ней — тепло. Живое, настоящее тепло другого человека. Я чувствовал его ладонью, кончиками пальцев, каждой чёртовой клеткой кожи.
Её рука — на моём плече. Лёгкая, но уверенная. Пальцы чуть сжали ткань рубашки, и я почувствовал это прикосновение так, будто между нами не было ничего — ни рубашки, ни платья, ни воздуха.
Мы двигались медленно. Почти не перемещаясь — просто покачиваясь в такт музыке. Бейкер пел о чём-то синем, почти голубом, о чём-то, что болит красиво. Я не вслушивался в слова. Я слушал другое — её дыхание, шорох ткани, стук её сердца, который я чувствовал через ладонь на талии.
Или это было моё сердце. Я уже не различал.
— А ты, оказывается, умеешь танцевать, — сказала она.
Её голос — близко, у самого моего подбородка. Если бы я наклонился — всего на пару сантиметров — мои губы коснулись бы её виска.
Я не наклонился. Пока.
— Удивлена?
— Немного. Ты не похож на человека, который...
— Который — что?
Она подняла голову. Посмотрела на меня снизу вверх. В этом взгляде было что-то — дразнящее, тёплое, опасное.
— Который делает что-то медленно.
Я рассмеялся. Не тем смехом, который я использовал на публике — громким, уверенным, «посмотрите-на-меня». Настоящим. Тихим. Тем, который выходит сам, когда не контролируешь.
Притянул её ближе. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы её тело прижалось к моему — не тесно, не вызывающе. Просто — близко. Так близко, что я чувствовал каждый её вдох.
— Некоторые вещи заслуживают того, чтобы не спешить, — сказал я.
И почувствовал, как её дыхание сбилось.
Под моими пальцами — на талии, через тонкую ткань — я ощутил это: лёгкая дрожь, микроскопическое сокращение мышц, то, как она прижалась ко мне чуть теснее. Непроизвольно. Бессознательно. Её тело отвечало прежде, чем она успевала подумать. И это было... это было...
Я не знал, что это было. Но от этого темнело в глазах.
— Какие, например? — спросила она. Голос — чуть ниже, чем обычно. Чуть более хриплый. Она пыталась звучать легко. Не получалось.
— Например... — я наклонился к её уху. Мои губы — в миллиметре от её кожи. Я чувствовал запах её волос — что-то цветочное, тёплое, сводящее с ума. — Это.
И поцеловал её шею.
Легко. Едва касаясь. Губами — по коже, по той точке за ухом, где пульс бьётся близко к поверхности. Я почувствовал его — быстрый, рваный, отчаянный. И понял, что мой — такой же.
Она вздрогнула. Всем телом — от плеч до кончиков пальцев, которые сжались на моём плече.
— Алекс...
— Да?
Моё имя в её голосе звучало иначе. Не так, как его произносили другие — требовательно, насмешливо, по-деловому. Она произносила его как вопрос и ответ одновременно. Как молитву. Как проклятие. Как первое слово на незнакомом языке, который учишь не по книгам, а по губам.
— Не дразни меня.
— Я не дразню, — сказал я. И поцеловал ниже — там, где шея переходила в плечо, где кожа была особенно тонкой и нежной, где я чувствовал вкус — тёплый, чуть солоноватый, живой. — Я наслаждаюсь.
Она выдохнула. Не вздох — почти стон, задушенный, проглоченный на середине. Её пальцы скользнули с моего плеча вверх — по шее, в волосы. Сжали. Я закрыл глаза.
Мы давно перестали танцевать.
Музыка всё ещё играла — Бейкер сменился чем-то инструментальным, медленным, текучим. Но мы стояли неподвижно, в центре комнаты, в круге света от торшера, и я целовал её шею — медленно, осторожно, невыносимо медленно. Каждый поцелуй — отдельный. Как слово. Как нота. Как удар сердца.
Ключица. Изгиб. Ямочка между ключицами — маленькая, идеальная, созданная для того, чтобы я прижался к ней губами и почувствовал, как бьётся её пульс.
— Ты делаешь это специально, — прошептала она.
— Делаю — что?
— Сводишь меня с ума.
Я поднял голову. Посмотрел на неё. Её лицо — близко, так близко, что я видел каждую ресницу, каждую золотистую крапинку в тёмных глазах, каждую тень, каждый блик. Её губы — приоткрытые, влажные от вина, дрожащие.
— Ты сводишь меня с ума с первого дня, — сказал я. — Считай — я выравниваю счёт.
Она улыбнулась. Той улыбкой — маленькой, настоящей, с ямочкой.
А потом потянулась ко мне и поцеловала.
Не так, как на мосту — нежно, робко, осторожно. И не так, как в подсобке — быстро, отчаянно, от злости. Иначе. Глубоко. Медленно. Так, как целуют, когда перестают бояться. Когда решают — да. Всё. Здесь. Сейчас.
Её губы — мягкие, тёплые, со вкусом вина и чего-то, что было только ей. Язык скользнул по моей нижней губе — легко, дразняще — и у меня подкосились колени. У меня. У человека, который стоял в ринге под ударами и не падал.
Я упал.
Не буквально. Но что-то внутри меня — рухнуло. Стена, которую я строил годами. Кирпич за кирпичом — каждый удар отца, каждое предательство, каждое утро, когда я просыпался и говорил себе: «Никого не подпускай. Никому не доверяй. Ты — один, и это нормально».
Она целовала меня — и стена рушилась. Бесшумно. Без пыли. Просто — исчезала, как будто её никогда не было.
Мои руки — обе — обхватили её талию. Притянули ближе. Ещё ближе. Так, чтобы между нами не осталось пространства, воздуха, сомнений. Я чувствовал её всю — каждый изгиб, каждый вздох, каждый удар сердца через тонкую ткань платья.
Она вцепилась в мою рубашку. Пальцы — на пуговицах, на груди, на ткани, которую она комкала и тянула. Я чувствовал жар её ладоней через хлопок, и это было слишком — и недостаточно. Одновременно.
Я оторвался от её губ. Тяжело дыша. Лоб к лбу. Глаза в глаза.
— София.
— Что?
— Если мы продолжим... — я сглотнул. — Я не смогу остановиться.
Она смотрела на меня. Долго. Секунду, две, вечность.
— А я и не прошу тебя останавливаться, — сказала она.
Четыре слова. И мир сузился до размеров её зрачков.
Я поцеловал её снова — жёстче, глубже, забирая всё, что она была готова дать. Она ответила — с той же силой, с той же жадностью, с тем же отчаянием. Как будто мы оба знали: завтра может всё измениться. Могут быть звонки, обвинения, чужие голоса, чужие планы. Но сейчас — сейчас — есть только это.
Мои губы — на её шее. Её пальцы — в моих волосах. Мои руки — на её бёдрах, на границе ткани и кожи, там, где платье заканчивалось и начиналось головокружение.