Страница 62 из 116
Глава 28
Алекс
Квартира встретила нас темнотой и тишиной.
Той особенной тишиной, которая бывает только на двадцать третьем этаже — когда город остаётся внизу, со своими сиренами, гудками и пьяными голосами, а здесь — только гул ветра за стеклом и твоё собственное сердцебиение. Громкое. Слишком громкое для человека, который якобы ничего не боится.
Я не включал верхний свет. Не хотел. Верхний свет — это реальность, резкость, трещины на потолке, которые я всё никак не заделаю. Верхний свет — это утро, дела, вопросы. А сейчас мне не нужна была реальность.
Мне нужна была она.
Торшер в углу — старый, с абажуром цвета тёмного мёда — бросал мягкие тени на стены. Тени ложились на всё — на диван, на книжные полки, на мои руки, которые я не знал куда деть. В карманы? На стол? По швам? Двадцать один год, метр восемьдесят семь, человек, которого газеты называют «наследником империи Северовых», — и я стоял посреди собственной гостиной и не знал, куда деть руки.
Потому что София стояла у панорамного окна.
Спиной ко мне. Глядя на ночной город — на россыпь огней, которые отсюда казались звёздами, упавшими на землю и застрявшими между крышами. Её силуэт на фоне этих огней был... я не знал слова. Я никогда не знал правильных слов — это была её территория, территория актрисы, девушки, которая читала Чехова для удовольствия и плакала над стихами.
Но если бы я попытался — я сказал бы: картина. Что-то из импрессионистов. Размытое, живое, мерцающее. Контуры, которые не стоят на месте. Цвет, который меняется, если моргнуть. Волосы — тёмный мёд в свете торшера, расплавленная медь в отблесках города. Линия плеч — мягкая, расслабленная. Впервые за весь вечер — расслабленная. Она перестала держать оборону. И это доверие — тихое, хрупкое — было страшнее любого удара.
Потому что удары я умел принимать. А доверие — нет.
— Вино? — спросил я.
Голос вышел хриплым. Я откашлялся. Идиот.
Она обернулась. Медленно — через плечо. И улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась на людях — широкой, яркой, актёрской. Другой. Маленькой. Настоящей. Улыбкой, от которой у неё появлялась крошечная ямочка на левой щеке — только на левой, я проверял.
— Да, — сказала она.
Одно слово. Две буквы. И я забыл, как дышать.
Я пошёл на кухню. Открыл винный шкаф — претенциозная штука из красного дерева, которую отец поставил здесь, когда купил мне эту квартиру. «Мужчина должен разбираться в вине», — сказал он тогда. Он не сказал: «Мужчина должен уметь любить». Наверное, потому что сам не умел. Или потому, что это не входило в его учебную программу.
Я выбрал бутылку — красное, выдержанное, Амароне делла Вальполичелла, 2015. Из отцовской коллекции, которую он хранил для «особых случаев». Что он имел в виду под «особыми случаями»? Заключение сделки? Победу на торгах? Юбилей собственного величия?
Неважно.
Это определённо был особый случай. Только не тот, который он себе представлял.
Я достал штопор. Руки — спокойные, уверенные. На ринге, на переговорах, на вечеринках — мои руки никогда не дрожали. Это был мой козырь. Мой фокус. Весь мир мог рушиться, а я — спокойные руки, ровный голос, улыбка, которая ничего не значит.
Штопор вошёл в пробку. Я провернул. Пробка вышла с мягким хлопком — интимным, как выдох.
Два бокала. Хрусталь — тонкий, прозрачный, тоже отцовский. Вино полилось — тёмное, густое, цвета запёкшейся крови. Или цвета её волос на закате. Или цвета того, что я чувствовал, когда смотрел на неё. Что-то тёмное, густое, пугающее.
Я взял бокалы и вернулся к ней.
Она стояла в той же позе — лицом к городу. Но когда я подошёл, повернулась. Взяла бокал. Наши пальцы соприкоснулись — на секунду, на долю секунды — и этого хватило, чтобы по моей руке прошёл разряд. Не метафора. Физика. Электричество. Статика. Что-то, чему наверняка есть научное объяснение, но которое ощущается как удар молнии в позвоночник.
— За что пьём? — Спросил я.
Она посмотрела на меня. Прямо, открыто. Без игры, без масок, без второго дна.
— За нас, — сказала она просто.
Два слова. «За нас». Не «за этот вечер», не «за хорошее вино», не «за то, что мы не убили друг друга». За нас. Как будто мы — это что-то. Что-то, за что стоит поднять бокал. Что-то, что существует.
Я хотел спросить: «А мы — это что?» Хотел уточнить, прояснить, определить, поставить рамки. Потому что так я жил всю жизнь — в рамках, правилах, категориях. Тренировка в шесть. Завтрак в семь. Удар — блок — контратака. Всё просчитано, всё предсказуемо, всё под контролем.
Но вместо этого я сказал:
— За нас.
Мы чокнулись. Хрусталь звякнул тихо, почти интимно — как шёпот, предназначенный только для двоих. Звук, который никто больше не слышал. Наш звук.
Она отпила вино, глядя на меня поверх края бокала. Её глаза казались темнее в полумраке — не зелёные, а почти чёрные, с золотистыми искрами от света торшера. Как угли, в которых ещё теплится огонь. Как ночное небо с крошечными звёздами. Как всё, что я когда-либо хотел и боялся хотеть.
— Музыку? — Предложил я, потому что тишина становилась слишком громкой, а её взгляд — слишком пристальным, и мне нужно было сделать что-то руками, или я сделаю ими что-то другое.
— Какую?
— Любую.
Я нашёл телефон на консоли у двери. Разблокировал. Открыл плейлист — тот, который никому не показывал. Не спортивный, с хип-хопом и электроникой, под который я тренировался. Другой. Ночной. Тот, который я слушал, когда не мог уснуть и лежал в темноте, глядя в потолок.
Чет Бейкер. «Almost Blue».
Саксофон вошёл в комнату первым — мягко, осторожно, как человек, который не хочет спугнуть. За ним — пианино, рассыпающее ноты, как капли дождя по стеклу. И голос — низкий, бархатный, обволакивающий. Голос, который не требовал внимания, а просто был. Заполнял пустоты. Сглаживал углы.
София поставила бокал на подоконник.
— Потанцуем?
Я посмотрел на неё. Она стояла в свете торшера — рыжие волосы, тёмные глаза, платье, которое я весь вечер старался не замечать. Простое, чёрное, ничего особенного. Только оно заканчивалось чуть выше колен, и когда она двигалась, ткань скользила по бёдрам так, что я забывал середину предложения.
— Здесь? — Спросил я.
— А где ещё?
Я улыбнулся. Поставил свой бокал рядом с её — два хрустальных силуэта на подоконнике, отражающиеся в стекле. Протянул руку.
Она шагнула ко мне.