Страница 66 из 116
Мы переместились в спальню — не помню как. Честно — не помню. Были его руки — подхватившие меня, мои ноги — обхватившие его. Был коридор — тёмный, короткий, бесконечный. Был дверной косяк, в который он врезался плечом, и мой смех — тихий, задыхающийся, вибрирующий у его шеи.
Его рубашка осталась где-то в гостиной — расстёгнутая, сброшенная, забытая. Я успела расстегнуть три пуговицы, он помог с остальными — нетерпеливо, одной рукой, пока другой держал меня. Ткань скользнула по его плечам, и под моими ладонями оказалась его кожа — горячая, гладкая, натянутая на мышцы, которые двигались под ней при каждом движении. Как море под тонким льдом. Сила, которая пряталась, но не скрывалась.
Моё платье — на пороге спальни. Молния на спине — его пальцы нашли её вслепую, потянули вниз, и я почувствовала прохладу воздуха на лопатках. Ткань скользнула с плеч, задержалась на бёдрах, упала. Чёрная лужица на светлом паркете. Я переступила через неё — и шагнула к нему.
Мы падали на кровать — огромную, мягкую, пахнущую им. Его запах — кедр, что-то цитрусовое, что-то, чему нет названия, что было только его, — окутал меня, как второе одеяло. Простыни были прохладными, а его тело — горячим, и этот контраст — лёд и пламя, мягкое и твёрдое — был таким острым, что я выгнулась ему навстречу, не успев подумать.
Он был красивым.
Я знала это и раньше — объективно, отстранённо, как факт из учебника. Алекс Северов красив. Небо синее. Вода мокрая. Но сейчас — видя его так близко, в лунном свете, который падал из окна и рисовал на его теле серебряные полосы — я понимала, как мало знала. Как мало видела.
Его тело рассказывало историю — длиннее и честнее, чем любые слова. Широкие плечи, на которых он нёс всё — ожидания отца, преданность друзьям, вес моего тела, когда поднял меня, как пушинку. Мышцы живота — рельефные, напряжённые, вздрагивающие под моими пальцами. Линия бедра — резкая, как линия горизонта, за которой начиналось неизведанное.
И шрамы.
На плече — длинный, белый, старый. Ровный, хирургический. Я провела по нему пальцем — от начала до конца, как по строчке в книге.
— Потом, — сказал он, прежде чем я спросила.
Я представила его на операционном столе, одного. Потому что отец наверняка сказал что-нибудь вроде «мужчины не боятся».
Я наклонилась и поцеловала его шрам.
Медленно. Долго. Прижалась губами к белой полоске на его коже и держала — пока не почувствовала, как он вздрогнул. Всем телом — крупная, глубокая дрожь, которую не мог контролировать.
На рёбрах — другой. Короткий, рваный. Не хирургический. Что-то острое, что-то, оставившее неровный след.
Я проводила по нему пальцами, и он замирал под моими прикосновениями. Не от боли. Не от удовольствия. От чего-то третьего — от того, что кто-то прикасался к его шрамам не чтобы оценить или пожалеть, а чтобы принять.
— Больно? — спросила я.
— Нет. — Его голос был хриплым. Сломанным. Как голос человека, который держался, держался, держался — и вот-вот перестанет. — Щекотно.
Я улыбнулась. Он не видел — мои губы были у его рёбер, — но почувствовал, потому что его пальцы в моих волосах сжались чуть крепче.
Я наклонилась, поцеловала шрам на рёбрах.
Он вздрогнул снова. И издал звук — тихий, глухой, задушенный. Не стон — что-то до стона. Что-то, что обычно прячут. Что-то, что он, наверное, не планировал мне показывать.
— София... — Моё имя в его голосе — как трещина в стекле. Ещё секунда — и разлетится.
— Тише, — я прижала палец к его губам. Почувствовала их — горячие, сухие, приоткрытые. Его дыхание обожгло мне подушечку пальца. — Теперь я наслаждаюсь.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Я нависала над ним — волосы упали, рыжая завеса между нами и миром. В его глазах — не вызов, не контроль, не та привычная маска «я-Алекс-Северов-и-я-хозяин-положения». Что-то другое. Открытое. Беззащитное. Мальчишеское.
Доверие.
Он доверял мне. Лёжа подо мной, в лунном свете, со шрамами, которые я целовала, — он доверял мне. И это было самым интимным, что происходило между нами этой ночью. Не обнажённая кожа. Не поцелуи. Не жар. Доверие.
Я изучала его — как карту незнакомой страны. Нет, не карту — как рукопись. Древнюю, на незнакомом языке, которую нужно не прочитать, а прочувствовать. Каждый поцелуй был открытием — здесь он вздрагивает, здесь — замирает, здесь — подаётся навстречу. Каждое прикосновение — вопросом, на который его тело отвечало прежде, чем он успевал решить, хочет ли отвечать.
Ключица — выступающая, резкая. Я провела по ней языком — медленно, от плеча к горлу — и он запрокинул голову, обнажая шею. Жест доверия. Жест капитуляции. Волк, подставляющий горло.
Грудь. Твёрдая, широкая. Сердце под моей ладонью — безумное, сбившееся с ритма, бьющееся так, будто хотело вырваться наружу и лечь ко мне в руку.
Живот. Мышцы, которые сокращались при каждом моём прикосновении — непроизвольно, судорожно. Я вела пальцами вниз — по дорожке тёмных волос, по линии, которая указывала направление, — и чувствовала, как он задерживает дыхание.
— Ты издеваешься, — прошептал он.
— Наслаждаюсь, — поправила я. — Это разные вещи.
— Для того, кто внизу — одно и то же.
Я рассмеялась. Он улыбнулся — и это было лучше любого стона, любого вздоха, любого слова. Его улыбка в темноте. Улыбка человека, который перестал держать оборону.
А потом он перехватил инициативу.
Его руки — на моей талии. Он перевернул меня — мягко, но неумолимо, так, как умеют люди, чьё тело приучено к точным движениям. Секунда — и я на спине, а он — надо мной. На локтях, чтобы не придавить. Его лицо — близко. Его глаза — тёмные, бездонные, голодные.
— Моя очередь, — сказал он.
И начал.
Его губы — на моей шее. На ключице. На той точке между грудей, где кожа тоньше бумаги и пульс виден невооружённым глазом. Он целовал меня так, как я целовала его — медленно, изучающе, с остановками. На каждой веснушке. Он находил их — одну за другой, будто считал, будто запоминал — и прижимался губами к каждой.
— Сколько их? — Прошептал он.
— Не знаю, — ответила я. — Не считала.
— Я посчитаю.
— Сейчас?
— Когда-нибудь. — Поцелуй на плече. — Когда будет время. — Поцелуй ниже. — Много времени. — Ещё ниже.
Я закрыла глаза. Мир сузился до его губ и моей кожи. До звуков — моего дыхания, его дыхания, шороха простыней. До ощущений — жар, нежность, мурашки, волна, поднимающаяся откуда-то из глубины, медленная, неотвратимая.