Страница 59 из 116
Потом — менее невинно. Вечеринки, на которых нужно было улыбаться нужным людям. Ужины, на которых нужно было смеяться нужным шуткам. Руки на талии, которые нужно было терпеть. Не всегда. Но иногда. Достаточно часто, чтобы я научилась не вздрагивать.
А потом — Алекс.
Я встала с дивана. Босые ноги — холодный пол. Прошла на кухню, открыла холодильник. Свет ударил по глазам. Полки пустые — бутылка воды, йогурт с истёкшим сроком, половина лимона. Я взяла воду. Закрыла холодильник.
Снова темнота.
Алекс.
Он был заданием. Первым настоящим заданием от «Мистера Икс» — так я называла голос, потому что нужно же было как-то его называть. Три месяца назад: «Познакомься с Алексом Северовым. Войди в доверие. Узнай о семейном бизнесе. Передавай информацию».
Просто. Чисто. Профессионально.
Я справилась. Подошла случайно — на вечеринке Маркуса, того самого, с крышей. Улыбнулась. Сказала что-то остроумное. Он улыбнулся в ответ — открыто, по-мальчишески, так, как улыбаются люди, которые ещё верят в случайные встречи.
Мне стало тошно. Но я продолжила.
Потому что мама. Потому что долг. Потому что голос по телефону знал наш адрес, знал, где мама работает, знал номер её медицинской карты. И потому что я — трусиха. Красивая, холодная, расчётливая трусиха, которая выбрала предательство, потому что альтернатива была страшнее.
А потом случилось непредвиденное.
Алекс оказался... человеком.
Не «объектом». Не «целью». Не «заданием». Человеком — со смехом, от которого у меня что-то сжималось в груди. С руками, которые держали мои так, будто я — стеклянная. С глазами, в которых я видела то же самое, что видела в зеркале, — одиночество. Привычное, застарелое, вросшее в кости.
Он рассказывал мне об отце. О тренировках, после которых не мог встать. О том, как в двенадцать лет сломал запястье и тренер — отец — сказал: «Терпи, слабак». О маме, которая ушла, когда ему было девять, и звонила раз в год — на Новый год, никогда на день рождения.
Он рассказывал — а я записывала. Не на бумагу. В голову. Слабые места. Болевые точки. Рычаги давления.
А потом приходила домой и блевала в туалете.
Я села на пол кухни. Спиной к холодильнику. Вода в бутылке — тёплая, безвкусная. Пила маленькими глотками, как лекарство.
Самое страшное — я не влюбилась в него. Было бы проще, если бы влюбилась. Тогда хотя бы была драма, страсть, оправдание. «Я предала его, потому что любила и боялась потерять» — красиво, почти благородно.
Но я не любила. Я... жалела. Его — и себя. Нас обоих — двух сломанных людей, которые притворялись целыми. Только он притворялся искренне, а я — профессионально.
Когда он узнал правду — не всю, только часть, ровно столько, сколько позволил случай, — его лицо изменилось. Не сразу. Сначала — недоверие. Потом — понимание. Потом — что-то, от чего я отвернулась, потому что не могла смотреть.
Не злость. Не ненависть.
Разочарование.
Тихое, глубокое, окончательное. Как звук, с которым закрывается дверь, которую больше не откроют.
Он ушёл. Не кричал. Не обвинял. Просто ушёл.
И я осталась — с голосом в телефоне, с маминым долгом, с лицом, которое всё ещё было красивым и всё ещё было оружием.
Телефон засветился. Сообщение. Неизвестный номер.
«У тебя неделя. Рыжая. Подробности позже».
Я смотрела на буквы. Белые на чёрном. Простые слова, за которыми — чья-то жизнь. Жизнь девушки, которую я видела дважды — в коридоре и на фото. Рыжая. София. Девушка, которая целовала Алекса на мосту так, будто он — единственный человек на земле.
Девушка, которая не сделала мне ничего плохого.
«Используй её. Она — слабое место».
Я знала, что это значит. Подойти. Улыбнуться. Сказать что-то остроумное. Войти в доверие. Узнать секреты. Передать. Я умела это — лучше, чем что-либо. Моя суперсила. Мой единственный талант.
Разрушать.
Я закрыла глаза и увидела маму. Её руки — опухшие, скрюченные. Её улыбку — виноватую, когда она думает, что я не вижу, как она плачет по ночам. Её голос: «Кристиночка, у тебя всё хорошо? Ты ведь не делаешь ничего... плохого?»
«Нет, мам. Всё хорошо. Спи».
Всё хорошо.
Я открыла глаза.
Квартира. Темнота. Холодный пол. Тёплая вода в бутылке.
Фото на экране телефона — Алекс и София, закат, мост, поцелуй.
И я — по эту сторону экрана. Одна. В темноте, которую выбрала сама.
Я сидела на полу своей пустой квартиры и думала о том, как далеко я готова зайти.
Мамины руки. Мамин голос. Мамины слёзы.
Рыжие волосы на закатном солнце. Закрытые глаза Алекса. Чужое счастье, которое мне приказали уничтожить.
И я — между ними. Как мост. Как лезвие. Как выбор, который невозможно сделать.
Я думала о том, есть ли ещё путь назад.
Телефон светился. Сообщение ждало ответа.
Я не ответила.
Пока — не ответила.
Но «пока» — это не «нет». И мы обе это знали — я и темнота.
За окном начинался рассвет. Серый, больной, московский. Небо наливалось мутным светом, как синяк — желтизной. Где-то внизу загремел мусоровоз. Где-то наверху заплакал ребёнок.
Город просыпался.
А я всё сидела на полу и сжимала в руке телефон с чужим счастьем на экране.
И не знала — защитить его или разрушить.