Страница 58 из 116
Глава 26
Кристина
Я смотрела на экран телефона.
На фото, которое я не делала, но которое появилось в моей ленте — подброшенное алгоритмом, как кость голодной собаке. Инстаграм знает, на что ты смотришь дольше положенного. Знает, какие имена ты вбиваешь в поиск в три часа ночи, стерев потом историю запросов. Знает всё — и не стесняется этим пользоваться.
Алекс и София. На мосту. Целуются.
Закат за их спинами — розовый, золотой, омерзительно красивый. Как с обложки романа, который покупают в аэропорту и забывают на пляже. Его рука — на её щеке. Её пальцы — на его груди. Не постановка. Не случайный кадр. Настоящее.
Я увеличила фото. Зачем — не знаю. Может, хотела найти фальшь. Трещину. Доказательство, что это игра, спектакль, ещё одна маска.
Его лицо. Закрытые глаза. Линия бровей — расслабленная, мягкая. Так не выглядят, когда целуют по привычке. Так выглядят, когда забывают, что мир существует.
Он никогда так не целовал меня.
Я должна была чувствовать злость. Ревность. Что-то. Хоть что-нибудь — горячее, живое, человеческое. Злость я умела. Злость была топливом, на котором я ехала последние два года. Злость поднимала меня с кровати, когда тело хотело лежать. Злость заставляла улыбаться на кастингах, когда внутри всё кричало. Злость делала меня красивой — той особенной красотой, от которой люди отводят взгляд, как от открытого огня.
Но сейчас — пустота.
Ровная, гладкая, бесконечная. Как озеро зимой — замёрзшее до самого дна. Ни ряби. Ни движения. Ни звука.
Я положила телефон экраном вниз на кофейный столик. Потом перевернула обратно. Снова посмотрела на фото.
Рыжая.
Её волосы горели на закатном солнце — медные, тяжёлые, живые. Я помнила эти волосы. Помнила, как они мелькнули в коридоре универа, и Алекс — мой тогда ещё Алекс — повернул голову. На долю секунды. Он думал, что я не заметила.
Я всегда замечаю.
Это мой дар. Или проклятье — смотря как посмотреть. Я замечаю, как люди смотрят друг на друга. Как меняется дыхание, когда кто-то входит в комнату. Как пальцы непроизвольно тянутся — и отдёргиваются. Микровыражения, полувзгляды, недожесты. Всё то, что нормальные люди пропускают, — я ловлю, каталогизирую, складываю в архив. И потом использую.
Потому что это единственное, что я умею по-настоящему.
Использовать.
Квартира вокруг меня тонула в сумерках. Я не включала свет. Не хотелось видеть — голые стены, коробки, которые я так и не распаковала после переезда, вешалка с одеждой для завтрашней съёмки. Платье цвета пыльной розы. Туфли, которые жмут в подъёме. Серьги — чужие, взятые напрокат, потому что свои я продала в прошлом месяце.
Гламурная жизнь модели. Если бы мои подписчики видели, как их «икона стиля» ест лапшу быстрого приготовления на матрасе, лежащем прямо на полу.
Телефон зазвонил.
Неизвестный номер.
Я смотрела на экран. Цифры — нездешние, странные, через какой-то VPN или подмену. Они менялись каждый раз. Номер — новый. Голос — тот же.
Я знала, кто это. Всегда знала.
С первого звонка, три месяца назад, когда незнакомый механический голос произнёс моё полное имя — Кристина Андреевна Волкова — и назвал сумму маминого долга. Точную сумму. До копейки. Ту самую, которую мама скрывала от меня два года, пока коллекторы не начали приходить к ней на работу.
Я взяла трубку.
— Да?
— Видела фото? — Голос — изменённый, пропущенный через программу, которая убивала интонации, тембр, всё человеческое. То, что оставалось, звучало как GPS-навигатор. Холодный. Точный. Бесполый.
Я ненавидела этот голос. И боялась его. И ждала — каждый раз, каждый чёртов раз — как ждут приговора.
— Видела, — ответила я.
Молчание. Он — или она, или они, я не знала, сколько их — всегда делал паузы. Выверенные, просчитанные. Давал время, чтобы тишина заполнилась моим собственным страхом. Профессиональный приём. Я знала, что это манипуляция. Знание не помогало.
— Кажется, у тебя новая мотивация, Кристина.
Я закрыла глаза.
За окном проехала машина. Свет фар скользнул по потолку — жёлтая полоса, медленная, как стрелка часов. И пропала. Снова темнота.
Мотивация. Какое стерильное слово. Как из бизнес-тренинга. «Найди свою мотивацию, и ты свернёшь горы». Мотивация — это то, ради чего ты встаёшь утром. Ради чего улыбаешься. Ради чего предаёшь.
— Я не буду... — начала я.
— Ты сделаешь то, что я скажу.
Не угроза. Констатация. Как «завтра будет вторник» или «вода мокрая».
— Или твоя мать...
— Хватит.
Моё слово — резкое, хлёсткое — повисло в тишине. Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Ногти впились в ладонь — через чехол, через пластик, через всё.
Мама.
Елена Дмитриевна Волкова. Пятьдесят три года. Бывшая учительница музыки. Руки — красивые, длинные, с узкими запястьями. Руки пианистки, которая больше не играет, потому что артрит сожрал суставы, а денег на лечение нет. И не будет.
Потому что деньги ушли на папу. На его лечение. На его операции. На его последние четырнадцать месяцев, которые врачи называли «поддерживающей терапией», а я называла «медленным умиранием за деньги, которых у нас не было».
Он умер, когда мне было семнадцать. Оставил после себя долги, мамины седые волосы и меня — девочку, которая поняла, что красота — это валюта. Единственная валюта, которая у неё есть.
— Используй её, — сказал голос.
Пауза. Та самая — выверенная, хирургическая.
— Рыжую. Она — слабое место Алекса теперь. А слабые места нужны, чтобы бить.
Звонок оборвался.
Тишина.
Я опустила телефон. Положила на столик. Экран погас, и моё отражение проступило на чёрном стекле — смутное, размытое, как лицо утопленника под водой.
Красивая. Даже сейчас, в темноте, без макияжа, с кругами под глазами — красивая. Скулы, которые фотографы называли «архитектурными». Глаза — серо-зелёные, холодные, «волчьи», как сказал один режиссёр на кастинге. Губы, которые умели улыбаться так, что мужчины забывали своё имя.
Красота — это оружие. Меня научили этому рано. Не мама — мама учила Шопену и доброте. Научила жизнь. Научил мир, в котором семнадцатилетней девочке с долгами и без отца говорят: «У тебя есть лицо. Используй его».
И я использовала.
Сначала — невинно. Фотосессии. Конкурсы. Первый контракт с агентством, когда мне было восемнадцать. Мама плакала от радости. Я купила ей лекарство для рук. Дорогое, немецкое. Она плакала ещё больше.