Страница 50 из 116
Бэлла молчала. Долго.
— Ты ему всё рассказала? — спросила она наконец. — Про отца, про Вернова, про то, что чувствуешь?
— Я... — я замялась. — Частично. Он не дал мне договорить.
— Софи.
— Что?
— Ты рассказала ему, что отказала отцу? Что не собираешься помогать Вернову?
Я открыла рот. Закрыла.
— Я сказала, что отказала, — произнесла я медленно. — Но... не объяснила почему. Не рассказала, как это было. Просто...
— Просто разозлилась, что он посмел усомниться.
Это не было догадкой. Просто констатация факта.
— Да, — признала я. — Разозлилась.
Бэлла вздохнула. Откинула голову на картонное окно.
— Знаешь, когда мы с Ярославом ссорились — а мы ссорились постоянно, ты помнишь — я всегда думала: почему он не понимает? Это же очевидно! Как можно быть таким слепым?
— И?
— И потом я поняла: ему не очевидно. Ему нужно объяснять. Словами. Прямо. Потому что он не умеет читать мысли. Никто не умеет.
Я молчала.
— Алекс — сломанный человек, — продолжала Бэлла мягко. — Я знаю его историю. Ярослав рассказывал. Отец, который ломал его ради спорта. Кристина, которая использовала его ради мести. Вся его жизнь — это люди, которые хотели что-то от него. Не удивительно, что он видит угрозу везде.
— Но я — не угроза!
— Ты знаешь это. Я знаю это. Но он — нет. — Бэлла повернулась ко мне. — Ты должна ему рассказать. Всю правду. Не огрызаться, не защищаться — просто рассказать. Что произошло с отцом. Что ты чувствовала, когда узнала про Вернова. Почему молчала. Почему боялась.
— А если он всё равно не поверит?
— Тогда ты будешь знать, что сделала всё. — Бэлла сжала мою руку. — Но я думаю — он поверит. Я видела, как он смотрит на тебя, Софи. Это не притворство.
Я закрыла глаза. Слёзы уже высохли, но горло всё ещё было сжато.
— Я так боюсь.
— Чего?
— Что он прав. Что я — как мой отец. Что использую людей, сама того не понимая. Что вся эта история... — я не могла закончить.
— Слушай меня, — Бэлла схватила моё лицо обеими руками, заставляя смотреть ей в глаза. — Ты — не твой отец. Ты — лучший человек из всех, кого я знаю. Ты поддерживала меня, когда я была на дне. Ты защищала меня от Валентина. Ты ни разу — ни разу! — не попросила ничего взамен.
— Бэлла...
— Нет, слушай. Люди, которые используют других, не плачут на пустой сцене, потому что боятся, что их неправильно поняли. Они не рассказывают о своих страхах. Они не открываются. Ты — открываешься. И это пугает, но это значит, что ты — настоящая. Понимаешь?
Я не ответила. Просто обняла её.
Мы сидели так — две девочки на пустой сцене, в мире декораций и недосказанных слов.
— Позвони ему, — сказала Бэлла тихо. — Сейчас.
— Сейчас?
— Пока не передумала. Пока злость не вернулась. Пока ты — честная и открытая. Позвони и скажи: «Нам нужно поговорить. Откровенно».
Я вытащила телефон из сумки. Экран засветился.
Его номер был в избранном. Когда я его туда добавила? Не помню.
Я нажала на вызов.
Гудок.
Сбросила.
— Софи, — сказала Бэлла.
— Я не могу. Что я скажу? «Привет, это я, та, которую ты только что обвинил в предательстве, не хочешь поговорить?»
— Да. Именно это.
— Бэлла...
— Позвони.
Я посмотрела на телефон. На его имя в списке контактов. На маленькую иконку рядом — фото, которое я сделала украдкой, когда он не видел. Он смеялся на ней. По-настоящему.
Я набрала номер снова. Гудок. Ещё один. Ещё. Сбросила.
— Я не могу, — повторила я. — Не сейчас. Мне нужно... собраться с мыслями. Понять, что говорить.
Бэлла смотрела на меня — без осуждения, только с пониманием.
— Ладно, — сказала она. — Но не затягивай. Чем дольше молчишь — тем труднее начать.
Я кивнула.
Телефон лежал в руке — тёмный, молчаливый. Такой маленький предмет, а от него зависело так много.
Я набрала номер в третий раз.
Палец завис над кнопкой вызова.
Одно нажатие. Всего одно.
И или всё изменится — или сломается окончательно.