Страница 114 из 116
Мы выходили из здания суда, когда Алекс взял меня за руку и поднёс мои пальцы к губам. Просто коснулся — легко, быстро, мимолётно. Но от этого прикосновения по мне прошла волна, которая смыла усталость, страх, оцепенение — всё.
— Ты была невероятной, — сказал он.
— Я ничего не делала.
— Ты была рядом. Это — всё.
Я хотела ответить. Хотела сказать ему — сейчас, здесь, на ступенях суда, в толпе журналистов, под серым октябрьским небом — что он изменил меня. Что до него я не знала, что можно одновременно бояться человека и хотеть быть с ним. Что его упрямство, его самоуверенность, его идиотская привычка лезть в каждую драку — всё это сводило меня с ума и одновременно было единственным, что имело смысл.
Но я не успела.
— София.
Голос за спиной. Низкий, уверенный, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают.
Я обернулась.
Виктор Северов стоял в трёх шагах от нас. Отец Алекса. Высокий, седовласый, в безупречном пальто, с лицом, на котором было написано: «Я стою дороже этого здания». Я видела его дважды — на фотографиях и однажды мельком, когда забирала Алекса с семейного ужина. Но вблизи он производил впечатление, которое невозможно было игнорировать, — не красотой, не властью, а какой-то абсолютной, нечеловеческой уверенностью в собственном праве быть.
Алекс рядом со мной окаменел.
— Отец, — сказал он, и в этом слове было столько всего, что я услышала только верхний слой — удивление.
Виктор Северов не смотрел на сына. Он смотрел на меня. Его глаза — такие же, как у Алекса, серо-голубые, острые — изучали меня с пугающей внимательностью.
— Нам нужно поговорить, — сказал он. Потом перевёл взгляд на Алекса — быстро, как отсечение. — Без моего сына.
Тишина.
Алекс шагнул вперёд.
— Какого...
— Алекс, — Виктор поднял руку, и, что поразило меня до глубины души, Алекс остановился. Как будто этот жест был вшит в его подкорку, как рефлекс. — Это не обсуждается. Пять минут. Я верну её в целости.
Он сказал это без улыбки. Без угрозы. Как факт.
Алекс повернулся ко мне. В его глазах — вопрос, тревога, злость, готовность послать отца к чёрту по первому моему слову.
Я посмотрела на Виктора Северова. На его неподвижное лицо. На его глаза, в которых пряталось что-то, чего я не могла прочитать.
Он знает.
Откуда пришла эта мысль — я не понимала. Но она была чёткой, как приговор, который только что прозвучал в зале суда.
Он знает то, что знает Вернов. И, может быть, больше.
— Всё нормально, — сказала я Алексу. Мой голос не дрогнул. Актриса. Играй.
Алекс смотрел на меня ещё три секунды. Потом кивнул — резко, нехотя — и отошёл на несколько шагов, не спуская с нас глаз.
Виктор Северов подошёл ближе. Достал из внутреннего кармана пальто конверт — обычный белый конверт, без надписей, без марок.
— Я знал вашего отца, — сказал он негромко. — Лучше, чем вы думаете. И то, что Вернов собирался использовать против вас... — он протянул конверт. — Это должны увидеть вы. Не мой сын. Не пресса. Вы.
Я взяла конверт. Он был лёгким — несколько листов, не больше.
— Почему? — спросила я. — Почему вы...
— Потому что мой сын смотрит на вас так, как я когда-то смотрел на его мать, — сказал Виктор. И на одну секунду — всего на одну — его непроницаемое лицо стало человеческим. Усталым, грустным, настоящим. — И я не позволю прошлому уничтожить его будущее.
Он повернулся и ушёл — не оглядываясь, уверенным шагом, растворяясь в толпе журналистов, как призрак.
Конверт жёг мне пальцы.
Алекс подошёл мгновенно.
— Что он сказал? Что это?
Я спрятала конверт в сумку. Подняла на него глаза. Улыбнулась — и эта улыбка была самой трудной ролью в моей жизни.
— Потом, — сказала я.
Потом, когда я буду одна. Потом, когда смогу дышать. Потом, когда пойму, готова ли я знать правду.
Мы спустились по ступеням суда — вместе, рука в руке. Позади остался зал, в котором свершилось правосудие. Впереди ждал конверт, в котором пряталось прошлое.
А между ними — я. Размытая. Испуганная.
Но — впервые за долгое время — не одна.