Магнит ненависти. Соперники

Глава 50

Алекс

Она шла ко мне через парковку, и я понял — что-то случилось.

Не плохое. Не хорошее. Другое. Как будто кто-то взял её — мою Софию, с её острыми углами, колючими шутками и стенами высотой в небоскрёб — и чуть-чуть сдвинул. На полградуса. На полтона. Незаметно для всех, кроме меня.

Я ждал у машины, привалившись к капоту, и делал вид, что смотрю в телефон. На самом деле я не видел экрана. Я видел только её — как она идёт, как держит сумку, прижимая к боку чуть крепче обычного, как её шаг замедляется за три метра до меня, как будто ей нужны эти лишние секунды, чтобы собрать лицо.

Белый конверт. Отец. Пять минут разговора, которые я не слышал.

Меня это убивало.

— Поехали? — Сказала она, подойдя. Голос обычный. Улыбка обычная. Глаза — нет. Глаза были другими. В них было что-то, чего я не видел раньше, — не слёзы, не страх, а какая-то тихая, осторожная растерянность. Как у человека, который ждал удара, а получил... что?

— Соф.

— Поехали, Алекс. Пожалуйста.

Пожалуйста. Она редко говорила это слово. Она вообще редко просила — требовала, шутила, провоцировала, но не просила. И это «пожалуйста» было таким тихим, таким обезоруживающим, что я молча открыл ей дверь и сел за руль.

Мы ехали молча.

Москва за окнами текла — Садовое, Тверская, огни, люди, жизнь. Октябрьское небо стало лиловым, как синяк, который начинает заживать. София смотрела в окно и крутила кольцо на пальце — серебряный ободок, нервный ритуал. Туда-обратно. Туда-обратно.

Я держал руль и молчал. Это давалось мне с трудом, физическим, почти болезненным. Я хотел спросить. Хотел знать. Хотел вытряхнуть из неё каждое слово, которое сказал мой отец, и разложить их по полочкам, и понять, и защитить, и...

Не сейчас. Она скажет, когда будет готова.

Я учился этому. Ждать. Не ломиться. Не продавливать. Учился у неё же — у её молчания, у её закрытых дверей, у её способности быть рядом и одновременно в другой вселенной.

Светофор. Красный. Я остановился и посмотрел на неё.

Она не заметила — или сделала вид. Её профиль в свете фонарей был чётким, как гравюра: прямой нос, упрямый подбородок, линия шеи, уходящая в воротник белой блузки. Прядь волос выбилась из узла и лежала на щеке. Мне хотелось убрать её. Мне хотелось прикоснуться к ней и никогда не отпускать.

Зелёный. Я поехал.

— К тебе или ко мне? — Спросил я, потому что нужно было хоть что-то сказать, иначе тишина сожрала бы нас обоих.

— К тебе, — сказала она. Без паузы. Без колебания.

Я кивнул и свернул на Остоженку.

Моя квартира встретила нас темнотой и тишиной. Я щёлкнул выключателем в прихожей, и мягкий свет залил коридор — деревянный пол, белые стены, вешалка с моей курткой и её шарфом, который она оставила в прошлый раз и который я повесил рядом со своими вещами, потому что... потому что мне нравилось видеть его здесь.

София сняла туфли, прошла в гостиную и села на диван. Не развалилась, как обычно, подтянув ноги и забросив их мне на колени, а села — ровно, собранно, как на собеседовании. Сумку поставила рядом.

Я пошёл на кухню. Чайник. Вода. Привычные действия, за которые можно спрятаться, пока мозг обрабатывает то, что тело уже знает: что-то изменилось. Что-то большое. И я не контролирую это, и от этого хочется выть.

Я вернулся с двумя кружками. Поставил перед ней — зелёный чай, без сахара, без лимона. Она любила его именно так: горьким и честным.

— Спасибо, — сказала она, но не взяла.

Я сел рядом. Не слишком близко — оставил ей пространство. Положил руки на колени. Ждал.

Минута.

Две.

Три.

Она протянула руку к сумке, достала белый конверт и положила его на журнальный столик между нами. Он лежал на тёмном дереве, как капитуляция — белый флаг на поле боя.

— Я не буду показывать тебе то, что внутри, — сказала София. — Не сейчас. Может быть, не скоро. Это... касается моей семьи. Моего отца. Вещи, которые я... — она сглотнула. — Которые я должна переварить сама.

Я кивнул. Что-то внутри сжалось — больно, остро, — но я кивнул.

— Ладно.

— Ладно? — Она посмотрела на меня с выражением, которое я не сразу распознал. Удивление. Чистое, незамутнённое удивление. — Ты не будешь... давить? Требовать? Устраивать допрос?

— Нет.

— Кто ты и что ты сделал с Алексом Северовым?

Я улыбнулся — не потому, что было смешно, а потому что она шутила, а значит, дышала, а значит, справлялась.

— Он повзрослел. Немного. Не факт, что надолго.

Она смотрела на меня, и я видел, как что-то в ней размягчается. Не стены — стены стояли, — но раствор между кирпичами. Тот, что скрепляет всё в монолит. Он начинал крошиться, и сквозь трещины пробивался свет.

— Твой отец... — начала она и остановилась. Взяла кружку. Сделала глоток. Поставила. Сжала пальцы вокруг горячей керамики. — Он сказал мне вещи, которые я не ожидала услышать. От кого бы то ни было. А от него — тем более.

— Какие?

Она замолчала. Надолго. Так надолго, что я успел пожалеть о вопросе, передумать, снова пожалеть и снова передумать.

— Он извинился, — сказала она наконец.

Я не сразу понял. Слова были простые, обычные, но в применении к моему отцу они звучали так, как будто София сказала: «Он взлетел и сделал три круга над зданием суда».

— Он — что?

— Извинился. — Она повернулась ко мне, и в её глазах была та же растерянность, что и на парковке, только глубже, — как будто земля под ногами стала зыбкой. — За то, как он ко мне относился. За то, что проверял меня. За тот ужин, когда он... — она покачала головой. — Ты рассказывал мне, что он велел своему помощнику собрать на меня досье. Что он считал, что я... не подхожу тебе. Что я «из другого мира». Помнишь, как ты сказал?

Я помнил. Помнил каждое слово, потому что это был один из немногих моментов, когда я кричал на отца по-настоящему — не как подросток, а как мужчина, который защищает свою женщину.

— Помню, — сказал я.

— Так вот. Он сказал, что ошибался. Что увидел в суде, как я... как я вела себя рядом с Кристиной. Как поддерживала. Как держалась. И что он... — она запнулась, и я увидел, как у неё дрожат губы, и моё сердце провалилось куда-то вниз. — Он сказал: «Мой сын сделал правильный выбор».

Тишина.

Не та, что давила в машине. Другая. Как будто квартира вдохнула и задержала дыхание.

— Мой отец, — произнёс я медленно, пробуя каждое слово на вкус, — сказал, что я сделал правильный выбор?

— Да.