Страница 113 из 116
Алекс выдохнул рядом со мной — длинный, рваный выдох, как будто он не дышал все эти пятнадцать минут. Может, и не дышал.
Потом вызвали Игоря.
Я знала, что это произойдёт. Мне сказали заранее — Алекс объяснил, мягко, осторожно, подбирая слова, как минёр подбирает провода. Игорь Ларин — свидетель обвинения. Он работал с Верновым. Он знал о схемах. Его заставили дать показания — пригрозили экстрадицией по делу о финансовых махинациях. Он согласился, потому что выбора не было.
Я знала всё это. Я была готова.
Я не была готова.
Он поднялся и пошёл к трибуне, и его походка — когда-то уверенная, широкая — стала шаркающей. Как будто он разучился ходить. Или как будто его ноги забыли, что значит двигаться вперёд.
— Свидетель Горин, расскажите о вашем сотрудничестве с обвиняемым в период с 2019 по 2022 год.
Игорь откашлялся. Его голос — и этот голос я помнила, чёрт возьми, помнила, как он читал мне сказки, как он смеялся, как он говорил «Соня, посмотри, какая луна», — его голос был хриплым и тусклым.
Он рассказывал о финансовых схемах. О том, как Вернов использовал свои связи в университете для легализации денег. О фиктивных грантах. О подставных проектах. О людях, которых Вернов контролировал — страхом, деньгами, компроматом. О том, как сам Игорь оказался в этой паутине — сначала по глупости, потом по слабости, потом по безвыходности.
Я слушала и не узнавала его.
Это был не мой отец. Мой отец был высоким, сильным, весёлым. Мой отец подбрасывал меня к потолку и ловил, и я визжала от восторга, и мама говорила «Осторожнее!», и он смеялся — громко, заразительно, так, что хотелось смеяться вместе с ним.
А этот человек — серый, сломленный, мятый — говорил о преступлениях монотонным голосом и не поднимал глаз.
Что с тобой случилось?
Нет. Неправильный вопрос.
Что ты сделал с собой?
Адвокат Вернова попытался дискредитировать его показания — уголовное прошлое, финансовые махинации, ненадёжность свидетеля. Но у прокурора были документы. Много документов. Банковские выписки. Переписки. Записи телефонных разговоров. Всё, что Алекс и его адвокаты собирали месяцами, — кирпичик за кирпичиком, пока стена обвинения не стала неприступной.
Когда Игорь сходил с трибуны, он посмотрел на меня.
Этот взгляд.
В нём было всё — вина, стыд, тоска, любовь, мольба о прощении, понимание, что прощения не будет. Всё это — в одну секунду, в одном взгляде, который я приняла, как пощёчину.
Я не отвернулась. Не улыбнулась. Не кивнула.
Я просто смотрела на него — ровно, спокойно, молча. И это было хуже любых слов, и мы оба это знали.
Он опустил глаза и сел на своё место.
Алекс сжал мою руку. Я не сжала в ответ. Мои пальцы были мёртвыми — чужими, холодными, как у манекена.
Судья удалилась для вынесения решения.
Сорок минут ожидания. Сорок минут, в течение которых я сидела и смотрела на свои руки, и думала о том, что руки — странная вещь. Они могут держать, бить, гладить, ломать. Они могут набирать номер телефона и не набирать. Могут обнимать и отталкивать. Могут перебинтовывать чужие запястья и резать свои.
Алекс ушёл в коридор — звонить отцу. Я осталась одна и была благодарна за это.
Кристина подсела ко мне. Молча. Мы сидели рядом — две девочки с разбитыми историями — и молчали, и это молчание было честнее любых слов, которые мы могли друг другу сказать.
— Твой отец, — сказала Кристина наконец. — Он смотрел на тебя.
— Я знаю.
— Он плакал.
Я закрыла глаза.
— Я знаю.
Пауза.
— Ты не хочешь...
— Нет.
Кристина кивнула и больше не спрашивала.
Судья вернулась в 14:47.
Я запомнила время, потому что смотрела на часы — на те самые часы, которые застёгивала утром, стоя в своей комнате, в своей обычной жизни, которая сейчас казалась далёкой, как чужая планета.
— Суд, рассмотрев все представленные доказательства и заслушав показания свидетелей...
Формулировки. Юридический язык. Слова, которые звучали как заклинание — монотонное, ритуальное, лишённое эмоций.
— ...признаёт обвиняемого Вернова Андрея Павловича виновным по статьям...
Перечисление. Длинное. Каждая статья — как гвоздь в крышку гроба его карьеры, репутации, жизни, какой он её знал.
— ...и назначает наказание в виде лишения свободы сроком на...
Я не слышала цифру. Вернее, слышала, но она не зарегистрировалась. Зал зашумел — сдержанно, как шумят в суде, — и кто-то рядом тихо сказал «Слава богу», и Кристина рядом со мной вздрогнула, и Алекс, вернувшийся за минуту до приговора, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Вернов стоял неподвижно. На его лице — ничего. Пустота. Маска, которая наконец треснула, обнажив под собой — ничего. Просто ничего.
Конвой подошёл к нему. Наручники. Щелчок металла. Он шёл к выходу, и его дорогие ботинки стучали по казённому полу, и этот звук был самым прекрасным звуком, который я слышала в жизни.
Правосудие.
Странное слово. Правда и суд. Как будто правда нуждается в суде, чтобы стать правдой. Как будто без мантии, молотка и протокола она — просто история, которой никто не верит.
Кристина плакала.
Не так, как в больнице — тихо, надломленно, безнадёжно. Она плакала громко, некрасиво, захлёбываясь, и её идеальный макияж тёк чёрными дорожками по щекам, и ей было плевать. Её психолог обнимала её, и адвокат стояла рядом с непроницаемым лицом, но я видела, как она сжимала папку с документами — крепко, до белых костяшек.
Я подошла и положила руку Кристине на плечо.
— Ты это сделала, — сказала я.
Она подняла на меня залитое слезами лицо.
— Мы это сделали.
И я вспомнила, как ненавидела её. Как считала пустой, поверхностной, опасной. Как ревновала к ней Алекса — глупо, яростно, слепо. Как называла её стервой за глаза и улыбалась в лицо.
А она была просто девочкой. Испуганной, одинокой, сломанной девочкой, которая пыталась выжить в мире, который был к ней жесток задолго до Вернова.
— Кристина.
— Что?
— Когда всё это закончится... когда ты придёшь в себя... Я знаю одну кофейню на Покровке. Латте с ванилью. Божественный.
Она рассмеялась сквозь слёзы.
— Это свидание?
— Это начало, — сказала я. — Если хочешь.
Она кивнула. И впервые за всё время, что я её знала, её улыбка была настоящей.