Магнит ненависти. Соперники

— Привет. — Она посмотрела на меня, и за её идеальным макияжем я увидела девочку из больничной палаты — напуганную, измученную, живую только назло. — Красивая блузка.

— Красивый браслет.

Мы обе понимали, что говорим не о вещах.

— Спасибо, — сказала Кристина тихо. — За то, что ты... тогда, в палате... Ты не обязана была.

— Конечно, не обязана. Я же стерва, забыла? — Я подмигнула, и она рассмеялась — коротко, хрипло, болезненно.

— Не бо́льшая, чем я.

— Ну, это спорно.

Алекс подошёл, присел перед Кристиной на корточки — так же, как в больнице. Взял её руки в свои.

— Помнишь, что мы обсуждали? — Спросил он негромко. — Ты говоришь правду. Только правду. Не приукрашиваешь, не преуменьшаешь. Если тебе нужен перерыв — просишь перерыв. Если станет плохо — подаёшь знак. Я буду в зале. София будет в зале. Мы никуда не уходим.

Кристина кивнула. Сглотнула. Её нижняя губа дрожала, но она прикусила её и подняла подбородок.

— Я готова.

Нет, ты не готова. Никто никогда не готов к такому. Но я промолчала, потому что иногда ложь во спасение — это единственная ложь, которую можно себе простить.

Двери зала открылись.

Я увидела его сразу.

Не Вернова — хотя и его тоже: он сидел за столом защиты, в дорогом костюме, с выражением оскорблённого достоинства на холёном лице. Его адвокат — лощёный тип с зализанными волосами — листал бумаги с показной небрежностью.

Нет, я увидела его. Игоря.

Он сидел в третьем ряду зрительских кресел — если их так можно назвать в зале суда. Худой, осунувшийся, в мятом пиджаке, который когда-то был дорогим. Волосы — седые виски, которых я не помнила. Морщины вокруг глаз — новые, глубокие, как трещины в сухой земле.

Ему было сорок шесть. Он выглядел на шестьдесят.

Наши глаза встретились, и мир провалился.

Я стояла в проходе зала суда, и мне снова было шесть лет, и я бежала к двери, и кричала «Папа! Папа!», и он уходил, и мама плакала на кухне, и я не понимала почему, и потом я понимала, и это было хуже.

Игорь шевельнул губами. Беззвучно. «Соня».

Так меня называл только он. Так меня не называл больше никто.

Я отвернулась.

Алекс тронул меня за локоть.

— Соф?

— Всё нормально, — мой голос звучал ровно. Актриса. Играй. — Садимся?

Мы сели в четвёртом ряду. Алекс — слева, его рука — на моём колене. Тёплая, тяжёлая, якорная. Я не стряхнула. Я накрыла его пальцы своими и держала, как держат спасательный круг.

Судья — женщина. Лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в мантии, с лицом человека, который видел всё и перестал удивляться. Она зачитала дело ровным, механическим голосом, и от этой механичности мне стало страшнее, чем от любого крика. Домогательства. Шантаж. Злоупотребление служебным положением. Доведение до попытки суицида. Статьи перечислялись, как пункты меню в ресторане, и каждая из них была чьей-то сломанной жизнью.

Вернов сидел неподвижно. Он не выглядел виноватым. Он выглядел раздражённым — как человек, которого оторвали от важных дел ради какой-то нелепой формальности.

Я смотрела на него и чувствовала ненависть — чистую, кристальную, звенящую. Не горячую, как у Алекса, а холодную. Ледяную. Ту, которая не выгорает, а застывает внутри, как алмаз, и становится частью тебя навсегда.

Ты не выиграешь. Не сегодня.

Первой давала показания девушка, имя которой я не запомнила. Студентка четвёртого курса. Маленькая, светловолосая, с голосом, который дрожал так, что микрофон улавливал эту дрожь и транслировал на весь зал. Она рассказывала о «дополнительных консультациях» в кабинете Вернова. О закрытых дверях. О руке на колене. О словах: «Это между нами. Ты ведь хочешь получить зачёт?»

Адвокат Вернова поднялся для перекрёстного допроса. Задавал вопросы мягко — отработанная техника, которую я узнала, как узнают знакомую мелодию. «Вы уверены? Может, вы неправильно поняли? Профессор Вернов пользуется уважением коллег, не кажется ли вам, что ваша интерпретация...»

Девушка заплакала.

Судья объявила перерыв.

Алекс сжал мою руку так, что я почувствовала каждую его косточку.

— Мразь, — прошептал он.

— Тише, — сказала я, хотя думала то же самое. Но в зале суда нужно быть тише. В зале суда эмоции — роскошь, которую могут себе позволить только те, кто не боится проиграть.

Кристину вызвали третьей.

Она поднялась со скамьи свидетелей и пошла к трибуне, и я видела, как она считает шаги. Один, два, три, четыре. Маленький ритуал, маленький якорь. Она делала это и на подиуме — считала шаги до разворота, чтобы не думать о сотнях глаз, направленных на неё.

Она встала за трибуну. Подняла голову. Посмотрела на Вернова — прямо, в упор, без мигания.

Я перестала дышать.

— Свидетель Ларина, расскажите суду о ваших взаимоотношениях с обвиняемым, — сказал прокурор.

Кристина молчала три секунды. Потом заговорила.

— Мне было семнадцать, когда я пришла к Вернову на кастинг для рекламной кампании. Он сказал, что ему нужны фотографии. Разные. Для портфолио. Я была... — её голос дрогнул, но не сломался. — Я была девочкой из Подольска, которая хотела стать моделью. Я верила каждому его слову.

Она рассказывала пятнадцать минут. Без пауз, без слёз, без драматизма. Факты. Даты. Имена. Что он говорил. Что он делал. Что он обещал. Что он требовал. Фотографии. Шантаж. Угрозы. Молчание — годы молчания, потому что кто поверит девочке из Подольска против уважаемого профессора?

Адвокат Вернова поднялся для перекрёстного.

— Вы утверждаете, что фотографии были сделаны без вашего полного согласия. Однако у защиты есть свидетельства того, что вы сами инициировали...

— У меня шрамы на запястьях, — перебила Кристина. Тихо, спокойно. Она подняла левую руку и стянула серебряный браслет. Белый бинт на тонком запястье. Зал ахнул — одним коротким, сдавленным вдохом. — Это то, к чему привели его действия. Неделю назад. Хотите увидеть медицинское заключение?

Адвокат замолчал. Посмотрел на Вернова. Вернов смотрел перед собой — и впервые за всё заседание его лицо изменилось. Не страх — нет. Расчёт. Он пересчитывал варианты, как шахматист, потерявший ферзя.

— У защиты нет больше вопросов, — сказал адвокат.

Кристина сошла с трибуны. Прошла мимо нас, и я поймала её взгляд — пустой, выжженный, как после пожара. Она села на своё место, и её психолог — мягкая женщина с добрыми глазами — наклонилась к ней и что-то зашептала. Кристина кивнула. Её руки не дрожали.

Она это сделала.