Магнит ненависти. Соперники

Глава 48

Алекс

Мы просидели в палате до обеда. Пришёл врач — мужчина лет пятидесяти, с усталым добрым лицом и руками, пахнущими мылом, — и говорил со мной в коридоре, пока София оставалась с Кристиной.

— Медикаментозное отравление, — сказал он негромко. — Снотворное. Большая доза, но не смертельная. Порезы на запястье поверхностные — крови было много, испугалась, вызвала скорую сама. Это хороший знак. Значит, на каком-то уровне она хотела жить.

Она хотела жить.

— Ей нужна психиатрическая помощь, — продолжал врач. — Не рекомендация — необходимость. Я могу направить ее к нашему специалисту, но если есть возможность частного наблюдения...

— Будет, — сказал я. — Всё будет. Лучший специалист. Лучшая клиника, если потребуется. Скажите, что нужно. Деньги не вопрос.

Врач посмотрел на меня оценивающе. Кивнул.

— Молодой человек, — сказал он, уже уходя, — иногда самое важное — это не деньги. Это просто быть рядом.

Я остался в коридоре. Прислонился к стене и закрыл глаза. Лампы гудели. Пахло хлоркой.

Я думал о Кристине — о том, как она смеялась три месяца назад, когда мы обсуждали план, как блестели её глаза, когда она говорила: «Я наконец сделаю что-то правильное». Я думал о Вернове — о его гладком лице, дорогом костюме и спокойных глазах человека, который ломает жизни с аккуратностью хирурга. Я думал о Софии — о белом пятне в её истории, о ящике, который Вернов грозился вскрыть.

И я принял решение.

Вернов хотел войны? Он её получит. Но не ту, к которой готовился. Не судебную. Не публичную. Тихую, точную, неотвратимую. Такую, после которой от него не останется ничего — ни репутации, ни связей, ни власти.

Никто больше не пострадает из-за него. Никто.

Я открыл глаза, достал телефон и набрал номер, который поклялся себе никогда не набирать.

Отец ответил на первом гудке.

— Пап, — сказал я, и слово показалось чужим, ржавым, как замок, который не открывали годами. — Мне нужна твоя помощь.

Когда я вернулся в палату, Кристина спала. Лицо её во сне было спокойным — впервые, наверное, за месяцы. Капельница мерно капала. Монитор пищал.

София стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на город. Я подошёл, встал рядом. Наши плечи почти соприкасались.

— Ты в порядке? — Спросил я.

Глупый вопрос. Мы оба знали, что нет.

— Нет, — сказала она честно. Повернулась. Посмотрела на меня снизу вверх, и я увидел в её глазах слёзы, которые она не позволяла себе пролить. — Но я буду. И она будет. И мы... — она запнулась.

— Мы — что?

Она подняла руку и положила ладонь мне на щёку. Её пальцы были тёплыми — наконец-то тёплыми. Я накрыл её руку своей.

— Мы разберёмся, — сказала она. И почти улыбнулась.

Я притянул её к себе. Обнял — крепко, отчаянно, зарывшись лицом в её волосы, вдыхая запах её шампуня, смешанный с больничным воздухом. Она обняла меня в ответ, вцепившись в мою куртку, и я чувствовал, как она дрожит, и держал её, и молчал, потому что слова были бессильны.

За нашими спинами тихо дышала Кристина.

А где-то в городе Вернов пил свой утренний кофе, уверенный, что победил.

Он ошибался.

Уже в машине, когда мы ехали обратно, Кристина позвонила мне сама. Я включил громкую связь.

— Алекс, — её голос был слабым, но в нём появилось что-то новое. Не сила — нет. Но решимость. Хрупкая, как первый лёд на луже, но настоящая. — Я дам показания. Не завтра. Но дам. Я хочу, чтобы он... чтобы он не смог сделать это с кем-то ещё.

Я посмотрел на Софию. Она кивнула.

— Мы будем рядом, — сказал я. — Каждую секунду.

— Алекс... Ещё одно. — Пауза. Тяжёлая, нагруженная. Шуршание больничной подушки. — То, что он сказал про Софию... Это не пустая угроза. Он показал мне документы. Какие-то бумаги, копии... Я не поняла всего, но... — голос стал тише. — Он сказал, что уничтожит всех, кого я люблю. Я не могла...

Связь оборвалась.

Или Кристина повесила трубку.

Я смотрел на дорогу перед собой. София смотрела на свои руки. Между нами — молчание, тяжёлое, как свинец.

Что знал Вернов о её отце?

И почему София так боялась, что я узнаю?