Страница 108 из 116
София повернулась. Я чувствовал её взгляд — внимательный, без осуждения, без жалости. Просто... видящий. Она видела меня. Настоящего. Того, которого я прятал за улыбками, шутками и обаянием.
— Твоя вина в том, что ты не остановился, — сказала она негромко. — Но не в том, что Вернов — чудовище. Не путай одно с другим.
Я промолчал. Но её слова засели где-то глубоко, как заноза, которую не вытащить, — но которая, может быть, со временем заставит рану затянуться правильно.
Приёмное отделение Первой городской пахло хлоркой, бедой и бессонницей. Лампы дневного света гудели под потолком, придавая всему зеленоватый, мертвенный оттенок. Я подошёл к стойке регистратуры и включил ту версию себя, которая открывала любые двери, — уверенную, неотразимую, слегка властную.
— Кристина. Поступила вчера поздно вечером. Я — член семьи.
Медсестра посмотрела на меня поверх очков. Полная, уставшая, с обручальным кольцом, врезавшимся в палец.
— Документы?
— Паспорт. — Я протянул свой. — Я её... брат.
— Северов? — Она посмотрела на фамилию в паспорте. Конечно, она не совпадала.
— Сводный, — быстро сказала София, появляясь рядом с улыбкой, которая могла растопить арктический лёд. — Мы очень волнуемся. Мама сейчас в дороге, она в области, попросила нас приехать первыми. Пожалуйста.
Что-то в её голосе — то ли искренность, то ли мастерство актрисы — сработало. Медсестра вздохнула, постучала по клавиатуре и сказала:
— Третий этаж. Палата 312. Токсикология. Только тихо — у нас после десяти обход.
Токсикология.
Это слово ударило меня в солнечное сплетение. Я знал, что оно означает. Я знал, и всё равно мой мозг отказывался принимать это, прокручивая другие варианты — пищевое отравление, аллергическая реакция, что угодно, только не то, о чём я боялся думать.
София взяла меня за руку.
Её пальцы были холодными. Или это мои были ледяными — я не мог разобрать. Но она сжала мою ладонь, и я сжал в ответ, и мы пошли к лифту, не разжимая рук, как двое детей в тёмном лесу.
Третий этаж. Коридор. Запах лекарств, густой и тошнотворный. Номера палат: 308, 310, 312.
Дверь была приоткрыта.
Я остановился на пороге, и мир замер вместе со мной.
Кристина лежала на узкой больничной койке, бледная до синевы, с капельницей в правой руке и кислородной трубкой под носом. Её платиновые волосы — обычно идеально уложенные, всегда безупречные — разметались по подушке тусклыми, спутанными прядями. Без макияжа она выглядела на шестнадцать. Под глазами — фиолетовые тени, такие глубокие, что казались синяками.
На левом запястье — бинт. Белый, аккуратный, страшный.
Я прислонился к дверному косяку, потому что ноги вдруг перестали держать. Всё моё тело — натренированное, сильное, привыкшее к нагрузкам, к боли, к преодолению — стало ватным и бесполезным.
- Я это сделал…
- Нет, — голос Софии в моей голове. — Вернов это сделал.
- Но я позволил.
— Алекс? - Кристина открыла глаза. Медленно, с усилием, как будто веки весили тонну. Её зрачки были расширенными — препараты, наверное, — и она несколько секунд смотрела на меня, не узнавая. Потом что-то дрогнуло в её лице. — Не надо было... приходить, — прошептала она. Голос был хриплым, надломленным, чужим.
Я подошёл и сел на стул рядом с кроватью. Осторожно, как будто любое резкое движение могло её сломать. Хотя она и так была сломана — я видел это, и от этого хотелось выть.
— Кристина...
— Не надо, — повторила она, и по её щеке скатилась слеза — одна, медленная, прозрачная. Она даже не попыталась её стереть. — Не надо этого лица. Я не хочу... жалости.
— Это не жалость.
— А что тогда?
Я не знал. Вина? Страх? Злость на себя, на Вернова, на весь этот проклятый мир, в котором двадцатилетняя девочка лежит в токсикологии с перебинтованными запястьями?
— Расскажи мне, — сказал я. — Что он тебе сказал.
София тихо вошла в палату и встала у окна, скрестив руки на груди. Не вмешивалась, не приближалась, не давила. Просто была рядом. Как якорь.
Кристина молчала долго. Мониторы пищали — ровный, механический ритм, отмеряющий секунды её жизни, которая вчера едва не закончилась.
— Он знает... про маму, — сказала она наконец. Каждое слово давалось ей с видимым трудом. — Про её долги. Про клинику. Он сказал, что, если я выступлю... мама.... Что он знает людей... которые могут сделать так, чтобы страховка... — она сглотнула. — Чтобы страховка перестала действовать.
Я сжал кулаки под полой куртки. Мать Кристины. Онкология. Второй год химиотерапии. Это я знал — Кристина рассказывала, когда я уговаривал её дать показания. Я использовал это — не напрямую, нет, я же не монстр, — но я знал, что Кристина хочет заработать на лечение, и предложил помощь. Финансовую. В обмен на правду.
А Вернов ударил туда, куда я не додумался защитить.
— Это не всё, — продолжила Кристина. Её подбородок задрожал. — Он прислал... фотографии. Мои. Те, которые... я делала, когда... когда думала, что это для портфолио. Мне было семнадцать, Алекс. Семнадцать. Он сказал, что они окажутся везде. Что моя мама увидит. Что все увидят.
Меня затошнило. Физически, реально — к горлу подкатил ком, и я дышал через рот, пытаясь удержать контроль.
— Почему ты не позвонила мне? — Мой голос звучал хрипло.
— А что бы ты сделал? — Она посмотрела на меня — прямо, в упор, с такой усталостью, которая не имела отношения к бессонной ночи. Это была усталость от жизни. — Ты бы сказал: «Мы разберёмся». Ты бы сказал: «Я защищу». Но ты не можешь, Алекс. Ты не можешь защитить от человека, который... — голос сорвался. — Который может всё. У которого деньги, связи, люди... Я — никто. Я — девочка из Подольска, которая хотела стать моделью и была достаточно глупой, чтобы поверить...
Она закрыла лицо ладонью, забинтованное запястье мелькнуло белым, и её плечи затряслись.
София двинулась от окна. Тихо, мягко — как умела только она — подошла к кровати с другой стороны, села на край и взяла руку Кристины. Ту, без капельницы. Не забинтованную. Просто взяла и держала.
Кристина замерла. Посмотрела на Софию — удивлённо, недоверчиво. Они не были подругами. Они были, скорее, соперницами — за внимание, за место, за право быть замеченными. Но сейчас, в этой палате, пахнущей антисептиком и отчаянием, всё это не имело значения.
— Ты не глупая, — сказала София. Просто, негромко, без пафоса. — Тебе было семнадцать. Ты доверилась взрослому человеку, который должен был нести ответственность. Это не твоя вина. Слышишь? Не твоя.