Страница 64 из 70
Папа сжимает челюсть, явно перебирая все аргументы, которыми можно удержать взрослую дочь дома и не превратить заботу в очередную клетку.
— Пап, я еду сама. Не потому что он заставил. Не потому что метка. Я хочу поговорить.
Он смотрит долго. Потом кивает.
— Хорошо. Охрана остаётся у подъезда, водитель ждёт, а телефон ты не выключаешь.
— Спасибо. И я напишу, когда буду возвращаться.
Мама подходит ко мне.
— Ты уверена, что хочешь ехать именно сегодня? — тихо спрашивает она.
— Не уверена ни в чём, кроме того, что это решение моё.
Она улыбается.
— По крайней мере, честно, — говорит она с грустной улыбкой.
— Зато потом я не смогу обвинить ни метку, ни Егора, ни вас.
Она поправляет мой ворот.
— Тогда иди. И не бойся вернуться, если передумаешь уже у двери.
Квартира Егора в центре. Высокий этаж, тёмный подъезд, охрана внизу. Всё лаконично, дорого и без единой лишней вещи. Как будто интерьер тоже боится сказать что-нибудь не то.
Он открывает дверь через несколько секунд после звонка. В чёрной футболке и домашних брюках. Волосы мокрые после душа. На боку под тканью ещё угадывается повязка.
И я вдруг понимаю, что после всего мы впервые по-настоящему одни: без родителей, врачей, Горина и выстрелов.
Только я и Егор. Очень плохая идея.
— Можно войти? — спрашиваю. Ещё недавно он сам входил в мою жизнь, не замечая ни дверей, ни вопросов.
Он отступает.
— Заходи.
Захожу. Дверь закрывается.
Я снимаю пальто, он забирает и вешает. Не касается меня. Даже пальцы не задевают. И от этого мне почему-то хочется, чтобы задел.
Нет, тело. Не начинай. Мы пришли разговаривать.
— Будешь чай? — спрашивает он, когда молчание у двери затягивается.
— Ты умеешь делать чай?
— Пакетик в кружку я освоил ещё в академии.
— Какая высокая кухня. Теперь я спокойна за твоё будущее.
— Я старался произвести впечатление.
Снова смешок вырывается сам. Егор проводит меня на кухню. Всё чёрное, серое, стеклянное. На столе ноутбук, документы, маленькая аптечка и пистолет.
Я останавливаюсь.
— Егор.
Он убирает пистолет в ящик.
— Привычка.
— У нормальных людей привычка — ставить чашку в раковину.
— У меня и это есть.
Показывает на пустую раковину. Я закатываю глаза. Он делает чай. Правда пакетик в кружку. Но ставит передо мной аккуратно.
Мы сидим напротив. И молчим. После всего, что было сказано через угрозы, боль и метку, обычные слова вдруг оказываются сложнее любого приказа.
— Я не стала ослаблять метку.
Егор ставит чашку на стол. Лицо не меняется, только пальцы на ручке замирают.
— Знаю.
— И не говори это таким голосом, будто уже всё понял. Я сама ещё ничего не понимаю.
— Тогда говори как есть.
Я смотрю в чай. Пар поднимается к лицу, на поверхности дрожит отражение лампы. Очень удобно было бы обсуждать погоду, университет или его ужасный способ заваривать чай. Но я приехала не за этим.
— Я всё ещё злюсь. Иногда боюсь тебя. Иногда хочу ударить. А иногда хочу подойти ближе, и это пугает сильнее всего. Я не до конца понимаю, где метка, а где я.
Егор откидывается на спинку стула, словно намеренно увеличивает расстояние.
— Три недели я не звал тебя и не приезжал без дела. Сегодня ты сама стоишь в моей кухне. Этого мне достаточно, чтобы не путать тебя с жаром.
— А если завтра я решу, что ошиблась?
— Уедешь. Сегодняшний вечер не даст мне права удерживать тебя завтра.
Говорит спокойно, но запах выдаёт его лучше голоса. Тёмная терпкая горечь становится плотнее, а взгляд снова опускается к моим губам.
— Можешь перестать изображать монаха, — говорю я. — От этого только страшнее.
— Я не монах. Я сижу и думаю, как посадить тебя на этот стол, снять с тебя свитер и наконец услышать, как ты называешь моё имя не от злости.
Чай едва не идёт не в то горло.
— Егор!
— Ты просила честно.
— Не настолько подробно.
— Другой правды у меня нет.
Вот он. Не исправленный и не безопасный — мой прежний Егор, который три недели держал руки при себе и теперь смотрит так, будто терпение заканчивается прямо на моих глазах.
Я встаю. Ноги держат, хотя колени слегка дрожат. Обхожу стол и останавливаюсь между его коленей.
Егор не двигается, но взгляд становится таким тяжёлым, что кожа под свитером мгновенно нагревается.
— Я приехала не только разговаривать.
— Скажи прямо.
Конечно. Даже сейчас не даст спрятаться за намёком. Я сжимаю пальцы, заставляю себя не отвести взгляд.
— Я хочу тебя. Не потому что ты позвал, не из-за жара и не потому что метка тянет. Я приехала сама и хочу остаться.
Егор медленно поднимается. Стул скользит назад по плитке. Он оказывается так близко, что я чувствую тепло его тела, но всё ещё не касается.
— Тогда запомни одно, — произносит он тихо. — Скажешь «стоп» — я остановлюсь. До этого слушаешь меня и не ждёшь нежности, которой во мне никогда не было.
Сердце ударяет тяжело. Я киваю.
— Словами, Алиса.
— Я поняла.
— Хорошо.
Ладонь вплетается в волосы на затылке и резко запрокидывает мою голову. Второй рукой Егор обхватывает талию, притягивает к себе и целует.
Не осторожно. Не проверяя. Сразу глубоко и жадно, будто три года молчания действительно можно выжечь одним поцелуем. Его язык властно проходит между губами, пальцы сжимают волосы, а тело прижимает меня к краю стола так плотно, что я чувствую каждую напряжённую мышцу.
Я хватаюсь за его плечи. Егор отрывается всего на секунду.
— Руки на шее.
Подчиняюсь раньше, чем успеваю придумать колкость. Он замечает и усмехается уголком губ.
— Не смотри так довольно.
— Я три года ждал, когда ты сама начнёшь меня слушаться.
— Один раз — ещё не система.
— До утра исправим.
Он снова целует, разворачивает меня и усаживает на стол. Чашка едва не падает; Егор смахивает её в сторону вместе с документами, встаёт между моих коленей и тянет свитер вверх.
Я машинально опускаю руки, пытаясь прикрыться. Он перехватывает оба запястья одной ладонью.
— Не прячься.
— Я всю жизнь была приличной девушкой. Дай хотя бы изобразить сопротивление воспитания.
— Воспитание осталось в прихожей.
— Рядом с достоинством?
— Его ты принесла. Я заберу позже.