Страница 62 из 70
Глава 23
К концу третьей недели после стрельбы у озера жизнь начинает складываться в новый, непривычный порядок.
Горин под арестом.
Расследование разрастается так, что папа каждый день возвращается из города с лицом человека, который держит на плечах бетонную плиту и делает вид, что это лёгкий шарф.
Домой мы вернулись ещё на десятый день после стрельбы у озера. Дом проверяют весь. Полностью.
Стены, коридоры, проводку, камеры, светильники, вентиляцию. Я смотрю, как рабочие снимают панель возле лестницы, и думаю, что где-то именно отсюда Горин получил видео.
Мне хочется разбить эту стену молотком. Папа, видимо, читает моё лицо.
— Не надо.
— Я ничего не сказала.
— Но уже придумала.
— Может, я просто смотрю.
— Алиса.
— Ладно. Придумала.
Он даёт мне маленький молоток.
— Один удар.
Я смотрю на него.
— Ты серьёзно?
— Да.
Я беру молоток и ударяю по снятой панели. Не сильно. Ну ладно, сильно. Панель трещит. Мне становится лучше. Чуть-чуть.
— Спасибо, пап.
— Всегда пожалуйста.
Егор в дом не возвращается.
Он живёт в квартире в городе. От права на будущую долю в семейном холдинге отказался окончательно. Вместо этого подал документы на собственную компанию по безопасности — видимо, решил официально заниматься тем, чем и так занимался последние годы. Папа подписывает отказ, хотя мама после этого плачет вечером в своей комнате.
Я слышу. Не захожу. Потому что это их боль — её и Егора. Я не могу быть посредником во всём, особенно сейчас.
Егор приезжает только по делу, останавливается в холле и дальше не проходит. Не остаётся на ночь, не касается меня и каждый раз уезжает раньше, чем мама успевает накрыть на стол. Но безопасным от этого не становится. Я вижу, как у него каменеет челюсть, когда кто-то подходит ко мне слишком близко, как пальцы сжимаются на папке, как взгляд цепляется за метку и сразу уходит. Он не стал мягче. Просто держит себя за горло обеими руками. И почему-то именно это я замечаю постоянно.
Он сидит в гостиной напротив папы, обсуждает с безопасниками Горина, новые протоколы, суды и охрану. На мне высокий свитер, метка уже без повязки, но всё ещё заметна. Красный след под кожей. Не страшный, но видимый.
Егор смотрит редко. Но когда смотрит, я чувствую кожей. Не меткой даже. Собой. На двенадцатый день Егор приезжает с папиным безопасником и оставляет на столе маленькую тёмную коробку.
Я открываю её после совещания.
Внутри лежит браслет Кирилла — тот самый, который Егор смял пальцами. Застёжка заменена, золотая змейка снова целая, даже мелкая царапина на головке исчезла.
— Ты его починил?
— Ювелир починил. Я заплатил.
— Зачем?
Егор стоит у двери гостиной и не делает ни шага ближе.
— Я сломал вещь, которая мне не принадлежала. Вернул в том виде, в каком должен был оставить.
— Думаешь, я снова стану его носить?
— Не знаю. И не моё дело.
Я провожу пальцем по холодному золоту. Раньше он обязательно добавил бы, что браслету не место на моей руке. Сейчас ждёт молча.
— Ты ничего не хочешь сказать про Кирилла?
— Хочу. Но ты запретила мне решать за тебя и лезть в ваши отношения. Поэтому скажу только то, что касается меня: я не имел права ломать его подарок.
Я закрываю коробку.
— Спасибо, что вернул.
— Это не подарок и не попытка купить прощение.
— Я поняла.
Он кивает и уходит вместе с безопасником. Не задерживается у лестницы, не ищет повод остаться и не спрашивает, что я сделаю с браслетом.
Я убираю коробку в ящик. Не выбрасываю. Не надеваю. Просто сама решаю, где она будет лежать.
Через три дня Егор снова приезжает с документами. Папа предлагает ему остаться на ужин, мама сразу поддерживает. Я вижу, как он переводит взгляд на меня.
— Алиса?
Раньше он бы сел за стол, будто вопрос уже решён. Теперь спрашивает. Я устала после разговора со следователем и хочу провести вечер только с родителями.
— Не сегодня.
Мама огорчается, папа напрягается, а Егор спокойно забирает пальто.
— Хорошо. Отчёт у Сергея. Если понадобится уточнение, отвечу по телефону.
Он уходит без демонстративного холода. И весь вечер никто не наказывает меня молчанием за то, что я сказала «не сегодня».
Починенный браслет, короткое «хорошо», его спина в дверях. Мелочи, которые раньше я бы не заметила. Теперь замечаю все, потому что каждый раз жду привычного давления — и каждый раз вижу, чего ему стоит не сделать шаг обратно.
Сегодня я впервые после случившегося еду в университет. Первый обычный учебный день — насколько он вообще может быть обычным теперь.
Папа хочет поставить рядом четыре машины охраны, два маршрута отхода, резервную группу и, кажется, вертолёт. Я запрещаю вертолёт мысленно, потому что вслух он пока не предлагал.
— Один охранник внутри корпуса, — говорю, когда папа заканчивает перечислять машины, маршруты и резервные группы.
Он даже не делает вид, что задумался.
— Два. И оба остаются на расстоянии.
— Один. Я возвращаюсь на учёбу, а не приезжаю под конвоем в суд.
— Алиса, после того, что произошло, это и так компромисс.
— Компромисс — это когда уступают оба, а не когда ты называешь четыре машины двумя незаметными мужчинами.
Папа поднимает на меня тяжёлый взгляд. Я отвечаю самым воспитанным и непреклонным взглядом, который успела отработать за двадцать один год жизни его дочерью.
Мама пьёт кофе и делает вид, что не наслаждается нашим спором.
— Хорошо. Два, но они не идут за мной по коридору и не сидят под дверью аудитории.
Папа кивает слишком быстро. Я сразу чувствую подвох.
— И третья машина остаётся через квартал как резерв.
— Пап!
— Ладно. Два охранника и никакого резерва у главного входа.
Вот так у нас теперь проходят семейные завтраки. Не «как спала», не «какая погода», а торги по количеству охраны.
Егор заезжает за мной. Я выхожу к машине и останавливаюсь.
— Ты решил заменить собой водителя?
Он стоит у двери, в чёрном пальто, ещё немного бледный, но уже не похожий на пациента. Скорее на человека, которому пациентом быть надоело, и он отменил болезнь приказом.
— Решил. Врач разрешил мне водить, а Сергей — забрать тебя.
— Меня должен был отвезти водитель.
— Сегодня я водитель. Без дополнительных должностей.
— Тебе вообще можно садиться за руль после ножевого ранения?