Страница 60 из 70
Глава 22
Я падаю на пол под тяжестью Егора. Сначала слышу звук. Потом удар. Потом крик мамы где-то сверху.
Стекло и клочья тяжёлой ткани сыплются на паркет, холодный воздух врывается в гостиную, а Егор лежит на мне, закрывая собой. Снова. Вот прямо традиция у нас такая: любой вечер заканчивается тем, что меня прижимает к полу раненый альфа, который обещал не вставать.
— Ты цела? — спрашивает он.
— Ты идиот?
— Ответь.
— Цела!
— Хорошо.
Он резко поднимает голову. Второй выстрел бьёт в стену над нами. Я зажимаю рот, чтобы не закричать.
Егор перекатывает меня за диван. От боли он белеет, но не останавливается. Капельница давно валяется где-то на полу, трубка вырвана. На руке кровь.
— Егор, ты…
— Тихо.
— Да чтоб тебя.
— Потом.
Снаружи начинается ад.
Охрана открывает ответный огонь. Папин голос по рации. Мама зовёт меня с лестницы, но кто-то её удерживает. В доме гаснет свет. Включается аварийный.
Я лежу за диваном, дышу слишком часто и понимаю, что лазер был на мне. На мне. Горин не собирался шантажировать дальше. Он решил убрать слабое место. Меня. Очень приятно.
Я всегда хотела стать точкой в чужой бизнес-войне. Можно вписать в резюме: «Ответственная, пунктуальная, однажды стала причиной перестрелки в доме у озера».
Егор пытается подняться. Я хватаю его за футболку.
— Лежи!
— Стрелок у воды.
— А ты у нас кто, лодка?
— Алиса.
— У тебя швы, кровь и здравый смысл в коме. Лежи.
Он смотрит на мою руку на своей футболке. Потом на лицо. И вдруг остаётся.
Не потому что не хочет бежать. Хочет. Вижу по глазам. Его всего рвёт туда, к стрелку, к угрозе, к человеку, который навёл лазер на мою грудь.
Но он остаётся. Потому что я сказала. Господи. Вот это пугает больше выстрелов. Не сильно больше, но рядом.
— Горин рядом, — говорит он.
— Папа разберётся.
— Он стрелял в тебя.
— Знаю.
— Алиса…
— Если ты сейчас побежишь и тебя убьют, он добьётся большего.
Егор замирает. Я сама слышу, как мой голос дрожит.
— Ты сказал, что хочешь вернуть мне дверь? Тогда не выбивай её собой каждый раз, когда тебе страшно.
Снаружи ещё один выстрел. Потом крик. Потом рация:
— Стрелок ранен! Уходит к пирсу!
Егор дёргается. Я сильнее сжимаю ткань.
— Нет.
Он закрывает глаза. Дышит тяжело.
— Ты жестокая.
— Учитель хороший.
Его губы кривятся.
— Да.
Через несколько минут всё стихает. Папа первым вбегает в гостиную. На лице такая паника, что я не сразу его узнаю.
— Алиса!
— Я здесь.
Он падает рядом на колени, отталкивает диван, осматривает меня, потом Егора.
— Ранены?
— Нет, — говорю.
— Да, — говорит Егор.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Что?!
Он смотрит на свой бок. Кровь снова проступает. Но это швы. Не пуля.
— Старое.
— Я сейчас тебя придушу.
— Потом.
Папа выдыхает так, будто только что удержал дом от падения.
— Стрелка взяли?
В рации отвечают:
— Ранен. Жив. Это Горин.
Тишина. Я сажусь.
— Что?
— Горина взяли, — повторяет папа.
И почему-то всё внутри не взрывается радостью. Просто становится пусто. Очень пусто. Как будто я долго-долго держала в руках тяжёлую сумку, а потом её забрали, и руки всё равно продолжают болеть.
Мама сбегает вниз и обнимает меня так крепко, что я вскрикиваю от боли в шее.
— Прости, прости, милая.
— Всё хорошо.
— Не говори это.
— Привычка.
Она смеётся и плачет одновременно. Егор пытается встать. Врач, появившийся рядом, уже не разговаривает. Просто давит ему на плечо.
— Лежать.
Егор смотрит. Врач смотрит обратно.
— Вы сейчас настолько плохой пациент, что я готов ввести вам седативное из мести.
— Попробуйте.
— Егор, — говорю.
Он сразу переводит взгляд.
— Лежи.
Пауза. Он ложится. Врач смотрит на меня с уважением. Можно брать оплату. «Услуги по укладке буйных альф в горизонтальное положение». Дорого. Нервы не казённые.
Горина выводят к подъездной дороге через десять минут.
Нет, его не заводят внутрь. Папа не настолько глуп. Но я вижу через разбитое окно, как его ведут к машине. Пожилой мужчина в дорогом пальто, с кровью на плече, в наручниках.
Не чудовище из сказки. Не тень. Обычный человек. Вот что мерзко.
Все эти угрозы, нападения, метка, видео, шприц, склад, выстрел — и в центре обычный человек с дорогим пальто и холодными глазами.
Он вдруг поворачивает голову к дому и смотрит прямо на меня. Я знаю, что из-за темноты он не может меня разглядеть, но всё равно кажется, что видит. Горин улыбается. С пола рядом с диваном Егор хрипло произносит:
— Не смотри на него.
Я не отвожу взгляд.
— Почему?
— Он хочет запомниться тебе.
— Поздно. Запомнился.
Горина сажают в машину.
Позже следствие восстановит цепочку. Пока у клиники были отключены камеры, люди Горина спрятали в защитной нише медицинского микроавтобуса магнитный маяк с редкими короткими импульсами. Срочная проверка его не заметила, а машину тогда не успели разобрать полностью. Дробышев заранее передал схему береговых постов и код сервисного датчика: Горин дважды глушил его коротким импульсом, проверяя реакцию охраны, а потом прошёл вдоль камышей через мёртвую зону.
Дверь захлопывается. Я жду, что после захлопнувшейся двери станет легче. Не становится. После Горина остаются битые стёкла, кровь на полу, дрожь в руках, видео в сети и метка на моей шее.
Победа не заставляет нас сразу улыбаться и обниматься.
Победа — это когда врач снова шьёт Егору бок, папа три часа говорит с полицией, мама сидит со мной на кухне под пледом, а я смотрю на чашку какао и думаю: «Ну вот, меня сегодня не убили. Уже успех».
Утром следствие оформляет задержание Горина. Дробышев выживает, но находится в реанимации.
В телефоне Дробышева находят угрозы его дочери: Горин заставил его носить капсулу и приказал раскусить её в случае задержания. В полом искусственном зубе врачи находят остатки капсулы. Яд не успевает подействовать полностью, поэтому Дробышев остаётся жив и позже сможет дать показания.
Артёма Горина тоже задерживают. Архив «Север» уходит следствию. Папа делает закрытое заявление для партнёров. Потом открытое — для прессы.