Страница 56 из 70
Глава 20
Папа звонит юристам. Мама заваривает чай. Егор лежит наверху и, судя по шагам врача, всё-таки пытается встать.
А я сижу за столом в гостиной старого дома у озера и смотрю на экран телефона, где Горин дал нам пять минут.
Пять минут.
Очень щедро. Обычно, когда шантажируют видео с твоей насильственной меткой, дают хотя бы десять. Для приличия. Но Горин, видимо, человек занятой. Грязь, шантаж, попытки убийства — график плотный, всё понимаю.
— Алиса, — говорит папа. — Текст должен быть коротким. Без деталей.
— Я понимаю.
— Ты не обязана показывать лицо.
— Обязана.
Он замирает.
— Нет.
— Пап.
— Нет, Алиса.
Вот и снова.
Только мы вроде договорились, что решения будут мои, а папа опять включает режим бронированной стены. Люблю его. Очень. Но иногда хочется повесить на него табличку: «Не прислоняться. Давит заботой».
— Если я запишу голосом, — говорю спокойнее, — они решат, что меня спрятали. Что я сама не могу говорить. Что за меня снова всё решили. Я выйду лицом.
Мама придвигается ближе и накрывает мою руку своей.
— Милая, люди будут смотреть.
— Они уже смотрят.
Голос дрожит. Чуть-чуть. Но дрожит.
Я не чувствую себя сильной. Под воротником повязка, руки холодные, метка пульсирует от стресса, а в голове крутится одна паническая мысль: нас все увидят.
Но если я промолчу, увидят всё равно. Только уже не мои слова. А кровь. Коридор. Его зубы у моей шеи.
Горин покажет меня как слабое место. Я покажу себя как человека. Разница есть. Очень надеюсь, что есть.
Юрист по видеосвязи быстро проговаривает формулировки. Папин безопасник ставит камеру на штатив. Мама помогает мне поправить ворот свитера, чтобы повязка была видна только краем.
— Закрыть полностью? — спрашивает она.
Я смотрю в зеркало. Белая ткань на шее. Вот он. Центр моего нового мира. Маленький бинт, под которым чужая воля, моя боль и биология, решившая устроить революцию.
— Нет, — говорю. — Пусть видно.
Мама на секунду закрывает глаза. Потом кивает. Папа подходит ко мне.
— Я рядом.
— Знаю.
— В любой момент остановим.
— Знаю.
— Если передумаешь…
— Пап, если ты скажешь ещё одну заботливую фразу, я начну плакать до записи, и тогда придётся делать заявление с красным носом.
Он сжимает губы. Потом целует меня в лоб.
— Молчу.
Спасибо. Папино молчание — редкое, дорогое явление. Надо ценить. На планшете появляется сообщение от врача: Егор требует присутствовать. Папа смотрит на экран.
— Нет.
Следом новое. Он сказал: “Не войду. Но дверь пусть будет открыта”. Я закрываю глаза. Ну конечно. Монстр с обучением.
— Пусть будет в коридоре, — говорю.
Папа смотрит на меня.
— Алиса.
— Он не войдёт. Я сказала — дверь открыта, но входить нельзя.
И это тоже важно. Не только для него. Для меня.
Мне нужно увидеть, остановится ли он на самом деле, когда никто не держит его за плечи. Не в разговоре и не в обещании — сейчас, у обычного порога.
Через минуту я слышу, как в коридоре ставят кресло. Потом низкий голос Егора:
— Дальше не нужно.
И тишина. Он там. Я здесь. Камера передо мной. Горин где-то ждёт, когда его пять минут превратятся в мой позор.
Я сажусь ровно.
— Готова? — спрашивает безопасник.
Нет.
— Да.
Красная точка на камере загорается. Я смотрю прямо в объектив.
— Меня зовут Алиса Белова. Сегодня мою семью пытаются шантажировать видеозаписью преступления, совершённого против меня. Шантаж связан с Аркадием Павловичем Гориным и его людьми.
Голос ровный. Пока ровный.
— Несколько дней назад мне была поставлена альфа-метка без моего согласия. Я не давала на это разрешения. Я не оправдываю это и не прошу никого оправдывать.
В коридоре что-то тихо скрипит. Наверное, Егор сжал подлокотник кресла. Хорошо. Пусть слушает.
— Но видео моего унижения не принадлежит человеку, который пытается использовать его против меня. Моя боль не является валютой. Мой страх не является инструментом в чужих переговорах.
Мама тихо всхлипывает, но быстро закрывает рот ладонью. Я продолжаю смотреть в камеру.
— Три года назад на меня уже было совершено нападение. Сейчас наша семья передаёт правоохранительным органам материалы по этому делу, включая доказательства причастности Горина Аркадия Павловича и связанных с ним лиц. Если запись будет опубликована, это не отменит того, кто на самом деле преступник. Это только добавит ещё одно преступление к списку.
Папа стоит за камерой. У него лицо такое, что я понимаю: он сейчас не дышит. Я тоже не особо.
— Я прошу не распространять видео, если оно появится. Не потому что мне стыдно. А потому что насилие нельзя превращать в развлечение. И я хочу сказать отдельно: первое решение за меня приняли силой. Все следующие решения в моей жизни буду принимать я.
Пауза. Я сама её делаю. Потому что горло сжимается.
— Это всё.
Красная точка гаснет. И я сразу начинаю трястись.
Всё тело решает: молодец, выступила, теперь можно развалиться. Очень дисциплинированный организм. Сначала держался, потом рухнул в дрожь, как дешёвый складной стул.
Мама обнимает меня. Папа садится на корточки передо мной и берёт мои руки.
— Ты невероятная.
— Я сейчас умру.
— Не умрёшь.
— Жаль. Было бы уважительно после такого.
Мама сквозь слёзы смеётся. Из коридора доносится голос Егора:
— Алиса.
Я поворачиваю голову. Он сидит за порогом, бледный, с повязкой под футболкой и лицом человека, который держится на швах, злости и упрямстве.
— Что?
— Я горжусь тобой. Но ты не будешь одна нести это заявление.
Папа сразу напрягается.
— Егор, сейчас не время.
— Именно время. — Он смотрит на юриста. — Подготовьте моё письменное признание для Алисы и её адвоката. Без слов «потерял контроль» и «инстинкт». Я поставил метку, зная, что Алиса не согласна. Если она решит подать отдельное заявление, документ уйдёт вместе с ним.
Юрист снимает очки.
— Вы понимаете, что этим документом сможете лишить себя защиты, если Алиса обратится в суд?
— Понимаю. Поэтому и подписываю.
В комнате становится так тихо, что слышно, как щёлкает остывающая лампа камеры.
Я смотрю на Егора. Он не пытается разделить вину с Горином, Кириллом, жаром или своей природой. Не просит меня подтвердить, что теперь всё сложнее. Просто отдаёт юристу факт, который может стоить ему свободы.