Страница 53 из 70
Глава 19
Утром у Егора расходятся швы. Не все. Чуть-чуть.
Так говорит врач, когда меня не пускают в гостиную и думают, что я не слышу. Очень наивно. В этом доме стены деревянные, голоса у альф громкие, а я после метки вообще слышу всё, что касается Егора, как несчастная антенна с воспалённой шеей.
— Я предупреждал, — говорит врач.
— Зашейте, — отвечает Егор.
— Это не куртка.
— Тогда сделайте, что нужно.
— Нужно, чтобы вы лежали.
— После.
— После чего?
— После разговора.
Врач молчит. Папа нет.
— Разговор будет сейчас, — говорит он. — И ты будешь сидеть, потому что если упадёшь, я не стану тебя ловить.
— Я и не рассчитывал.
— Зря. Марина расстроится, если ты разобьёшь голову о пол.
Я стою на лестнице и прижимаю ладонь ко рту. Папа. Сухой юмор на грани убийства.
Приятно видеть, что семейная жизнь возвращается. Правда, в новой версии у нас раненый пометивший альфа, дом у озера, Горин где-то снаружи и я в роли причины всего апокалипсиса. Но папа шутит. Значит, мир ещё не полностью сгорел.
Спускаюсь вниз. Все поворачиваются. Мама сразу встаёт.
— Алиса, тебе нужно лежать.
— Мне нужно знать, что происходит.
— Мы сами…
— Мам.
Она замолкает.
Я редко перебиваю её. Вообще редко. Но сейчас у меня ощущение, что если за меня снова всё решат в соседней комнате, я начну кусаться уже без помощи Лобанова. Один раз попробовала, работает.
Егор сидит в кресле у окна. Бледный. С бинтом на боку под тёмной футболкой. Волосы влажные после того, как врач заставил его умыться и обработать ссадины. На лице синяки. Нижняя губа рассечена.
Выглядит так, будто его переехали, потом вернулись проверить качество работы, а он всё равно недоволен результатом.
— Тебе нельзя вставать, — говорю.
Он смотрит на меня.
— Я сижу.
— Тебе нельзя было сидеть под моей дверью всю ночь.
— Уже поздно.
— Очень удобный ответ.
— Да.
Я сажусь на диван рядом с мамой. На безопасном расстоянии. Не потому что боюсь, что он бросится. Сейчас он если и бросится, то только на пол лицом.
А потому что его запах всё ещё действует.
Слабее. Жар отступил. Врач сказал, что метка начинает стабилизироваться. Отлично. Теперь моя шея официально проходит стадию «мы привыкли к катастрофе».
Папа кладёт на стол папку.
— Егор подпишет документы.
Я смотрю на папку.
— Какие?
Егор отвечает сам:
— Отказ от права на долю, которую мне должны были передать после выпуска. От предусмотренных для меня управленческих полномочий. И обязательство жить отдельно после снятия острой угрозы.
У меня внутри что-то сжимается.
— Что?
— Это условие Сергея.
Я смотрю на папу. Он не отводит взгляда.
— Он не может жить в одном доме с тобой после того, что сделал.
— Пап…
— Алиса, это не обсуждается.
— Я не говорю, что он должен жить с нами. Но будущая доля? Компания? Это же…
— Плата, — говорит Егор.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Плата за что?
— За то, что я остаюсь рядом, пока Горин не нейтрализован.
— Ты покупаешь возможность охранять меня?
— Нет. Возвращаю то, чем меня держали.
Папа напрягается.
— Я тебя ничем не держал.
— Долгом. Деньгами. Академией. Местом в семье.
— Я спас тебя.
— Да.
— И это ты называешь долгом?
— Я называю долгом то, что не мог уйти, пока не вернул.
Мама закрывает глаза.
У неё усталое лицо. Очень. За эти дни она постарела сильнее, чем за последние годы. И мне снова хочется ненавидеть Егора проще. Без его боли, маминых слёз и папиной правоты.
Не выходит.
— Ты мог просто отказаться работать в компании, — говорю.
— Не мог.
— Почему?
— Тогда Сергей решил бы, что я выбираю свободу без ответственности.
Папа молчит. Ой. Значит, попал.
— А теперь? — спрашиваю.
Егор смотрит на папу.
— Теперь я выбираю ответственность без семьи.
После его слов даже врач перестаёт шуршать инструментами. Мама встаёт.
— Не говори так.
Егор переводит на неё взгляд. И снова вот это. Он может смотреть на всех холодно, но на маму — нет. С ней у него всегда что-то ломается в лице.
— Мам…
— Нет. Ты натворил страшное. Я злюсь на тебя. Я не понимаю, как ты мог. Но не смей говорить, что у тебя нет семьи.
Он молчит. Папа тоже.
Я сижу между ними и понимаю, что наша семья сейчас похожа на разбитую вазу, которую пытаются собрать в темноте. Куски режут пальцы, клей не держит, а кто-то ещё сверху кидает новые осколки.
Горин, например. Очень вежливо с его стороны.
— Я подпишу, — говорит Егор.
— А если я против? — спрашиваю.
Все смотрят на меня. Даже врач в углу. Хотя ему вообще бы молчать и следить, чтобы пациент не развалился на запчасти.
— Ты против? — спрашивает папа.
Я смотрю на папку. Потом на Егора.
— Я против того, чтобы вы снова решили всё между собой, — говорю. — Один деньгами, второй чувством долга, а меня потом просто поставили перед результатом.
Папа садится напротив.
— Хорошо. Говори, как должно быть.
Вот теперь все смотрят на меня, и заранее приготовленная речь исчезает. Очень вовремя. В голове остаются только вещи, которые я точно больше не выдержу.
— Егор живёт отдельно. Не входит ко мне и не касается меня, пока я сама не разрешу. Не использует приказ, запах или метку, не лезет в телефон и не решает, с кем мне разговаривать. И не трогает людей только потому, что они ему не нравятся.
Егор слушает, не перебивая. На словах про людей угол его рта едва заметно дёргается.
— Ещё, — говорит он.
— Не называй меня своей при всех. И не заставляй маму выбирать между нами.
Мама опускает взгляд. Егор кивает.
— Будет сделано.
— Без условий взамен?
— Одно слово.
Я уже знаю какое.
— Не называй меня братом, — произносит он. — Не как плату. Просто не называй.
Несколько секунд я смотрю на его разбитую губу, на бледное лицо и руку, сжимающую край кресла. Раньше он бы не попросил. Отнял бы слово вместе со всем остальным.
— Сразу перестроить девять лет я не смогу.
— Я не требую сразу.
— Но вслух больше не скажу. Для меня оно тоже уже испорчено.
Егор закрывает глаза на секунду.
— Хорошо.
Папа открывает папку.