Сводные. Ты мне не сестра

Глава 18

В коридоре тихо. Не пусто — Егора я чувствую даже через дерево, — но тихо. В комнате горит лампа на тумбе, по потолку ползут отражения чёрной воды, на стуле лежит принесённый мамой халат. Почти обычная ночь. Только шея горит под повязкой, в коридоре сидит раненый альфа, а между нами лежат три года молчания и одна вещь, которую уже нельзя отменить.

Я сижу на краю кровати и смотрю на ручку. Егор обещал остаться снаружи. Для человека, который ещё недавно выбивал из моей жизни двери одну за другой, достижение серьёзное. Можно вручить маленькую грамоту и сразу отобрать, чтобы не зазнавался.

— Ты ещё там?

— Да.

Голос низкий, усталый. Не командный. Метка отзывается теплом, и я раздражённо прижимаю ладонь к повязке.

— Врач велел тебе лежать.

— Я сижу у стены.

— Швы от формулировки не перестанут расходиться.

— Передам им.

Я невольно фыркаю и тут же злюсь. Не на шутку — на то, что она вообще получилась. С привычным Егором проще: он давит, я сопротивляюсь, все роли расписаны. Этот сидит за закрытой дверью и не требует даже ответа.

Подхожу ближе и опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дереву. Между нами остаётся одна створка и всё, что он сделал.

— Папа сказал, что после нападения ты простоял у моей комнаты всю ночь.

— До утра.

— Почему я не знала?

— Ты спала под лекарствами. Потом Сергей меня не подпускал.

— И ты послушался?

— После короткого спора.

Конечно. Восемнадцатилетний Егор и добровольное послушание могли встретиться только случайно и сразу разойтись.

Я провожу пальцем по шву на деревянной панели.

— Тогда ты уже хотел меня?

За дверью меняется его дыхание. Не резко, но пауза затягивается.

— После твоего восемнадцатилетия я понял, что больше не вижу в тебе ребёнка. После нападения — что не смогу снова сделать вид, будто ты просто сестра.

Слово царапает. Раньше оно было удобным, надёжным, моим. Теперь даже произнести его трудно.

— Папа заметил.

— Да.

— Поэтому ты согласился уехать?

— У меня был выбор между уголовным делом и академией. Сергей добавил условие: держаться от тебя подальше. Я решил, что расстояние поможет.

— Очень помогло. Вернулся и за неделю поставил мне метку.

Он не отвечает сразу. И правильно. Здесь нет ответа, который сделает фразу менее страшной.

— Не помогло, — произносит наконец. — Я научился держать альфу, переносить боль и выполнять приказы. Но не перестал ждать твоих сообщений.

Я поворачиваю голову к двери.

— Ты их ждал?

— Каждый раз.

— А отвечал так, будто тебе пишет налоговая.

— Это было безопаснее.

— Для кого?

— Для меня.

Честно. Неприятно. По-егоровски.

— Что ты вообще помнишь?

— Римское право. Соседскую собаку, которая съела конспект. Фен, умерший после твоих мокрых кроссовок. Твою фотографию с университетского бала, которую ты прислала ночью и удалила через семь минут.

Я выпрямляюсь.

— Я думала, ты не успел увидеть.

— Успел.

— И ничего не написал.

— Написал. Потом стёр.

— Что?

За дверью снова короткая пауза.

— Что ты красивая. И что платье слишком открывает спину.

Щёки вспыхивают, хотя он меня не видит.

— Вторую часть можно было не сообщать.

— Поэтому не сообщил ничего.

— Очень зрелое решение.

— Нет. Трусливое.

Я замолкаю. Он не прячется за академией, проверкой сообщений или папиным условием. Просто называет то, что сделал.

— А метка? — спрашиваю тише. — Это тоже трусость?

Снаружи слышится шорох ткани: Егор, кажется, удобнее упирается затылком в стену.

— Страх. Ты собиралась уйти с Кириллом, а я решил, что мой страх важнее твоего «нет». Всё остальное — оправдания.

Пальцы сжимаются на коленях.

— Я могу её снять.

— Можешь.

— Могу не выбрать тебя никогда.

— Да.

— И что ты сделаешь?

— Помогу снять. Уеду, если попросишь. Не потому, что мне будет всё равно. Потому что удерживать тебя второй раз я не стану.

От этих слов не становится легче. Но впервые мне не приходится пробиваться сквозь его давление, чтобы услышать ответ.

— Не проси прощения сегодня.

— Не буду.

— И не думай, что один разговор что-то исправил.

— Не думаю.

Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к двери. Его плечо, наверное, находится почти напротив. Между нами несколько сантиметров дерева — больше пространства, чем он оставлял мне раньше, и меньше, чем мне нужно сейчас.

— Останься до утра, — говорю. — Но не входи, даже если я позову во сне. Если станет плохо, разбудишь маму и врача.

— Хорошо.

Никакой благодарности. Никакого «я знал, что ты попросишь». Просто согласие.

Возвращаюсь в кровать, принимаю лекарство и выключаю лампу. Ночью дважды просыпаюсь от жара. Оба раза подхожу к двери и слышу его тяжёлое дыхание снаружи.

Под утро в коридоре появляется мама.

— Егор, ты правда просидел здесь всю ночь?

— Да.

— Зачем?

Он отвечает не сразу:

— Чтобы Алиса знала: если она закрыла дверь, я останусь снаружи.

Я натягиваю одеяло выше и делаю вид, что сплю. Это не прощение. Просто впервые за последние дни я знаю: ночью он останется там, где обещал, и мне не придётся просыпаться от чужих рук.